Американская трагедия

Теодор Драйзер (Theodore Dreiser)

Книга 3

Глава 24
Клайд дошел в своих показаниях до той поры, когда из Куинси, штат Иллинойс (там его родители одно время работали в Армии спасения), семья переехала в Канзас-Сити, где он, начиная с двенадцати и вплоть до пятнадцати лет, пытался найти какую-нибудь работу, потому что ему не нравилось учиться в школе и одновременно участвовать в религиозной деятельности, как того хотели родители.
— И успешно шло ваше ученье в школе?
— Нет, сэр. Нам приходилось слишком часто переезжать.
— В каком классе вы учились, когда вам было двенадцать лет?
— Видите ли, мне уже полагалось перейти в седьмой, но я был только в шестом. Поэтому мне и не нравилось в школе.
— А как вы относились к религиозной деятельности родителей?
— Да что ж, это дело хорошее... только я не любил по вечерам петь псалмы на улицах.
И так он рассказывал дальше: о том, как служил в дешевой лавчонке, как продавал содовую воду и разносил газеты, пока, наконец, не стал рассыльным в «Грин-Дэвидсон» — лучшем отеле в Канзас-Сити, пояснил он.
— Ну, вот что... — произнес Джефсон. (Он боялся, что Мейсон, стремясь вызвать недоверие к Клайду как свидетелю, станет чересчур копаться в происшествии с разбитым автомобилем и убитой девочкой в Канзас-Сити и испортит впечатление от показаний Клайда, — и решил опередить противника. Несомненно, правильно ведя допрос, можно будет объяснить и смягчить всю эту историю, а если предоставить это Мейсону, он, конечно, сделает из нее нечто чрезвычайно мрачное.) И потому Джефсон продолжал:
— Сколько же времени вы там служили?
— Немного больше года.
— А почему ушли?
— Видите ли, тут случилось одно несчастье...
— Какое именно?
И Клайд, заранее подготовленный и вымуштрованный, подробнейшим образом рассказал обо всем, включая смерть девочки и свое бегство, — всем этим Мейсон, конечно, собирался заняться сам. И теперь, слушая Клайда, он только покачал головой и проворчал иронически:
— Сам преподнес... недурно сделано!
А Джефсон, понимая все значение происходящего (похоже, что он вывел из строя одно из лучших орудий мистера Мейсона!), продолжал:
— Сколько, вы сказали, вам тогда было лет?
— Шел восемнадцатый.
— Стало быть, вы хотите сказать следующее, — продолжал он, покончив со всеми вопросами, какие мог придумать в связи с этим происшествием, — вы не знали, что могли вернуться, поскольку машину взяли не вы, и не знали, что после ваших объяснений родители могли взять вас на поруки.
— Заявляю протест! — крикнул Мейсон. — Ничем не доказано, что он мог вернуться в Канзас-Сити и что родители могли взять его на поруки.
— Протест принят! — прогремел судья со своего возвышения. — Попрошу защиту при допросе свидетеля держаться ближе к делу.
— Снимаю вопрос, — отозвался со своего места Белнеп.
— Нет, сэр, я этого не знал, — все-таки ответил Клайд.
— Во всяком случае именно по этой причине, уехав из Канзас-Сити, вы стали называть себя Тенет, как вы мне говорили? — продолжал Джефсон.
— Да, сэр.
— Кстати, Клайд, откуда вы взяли фамилию Тенет?
— Так звали мальчика, с которым я играл в Куинси.
— И это был хороший мальчик?
— Заявляю протест! — крикнул с места Мейсон. — Неправильно, несущественно, не относится к делу.
— Однако он мог дружить с хорошим мальчиком, наперекор всему, в чем вы хотели бы уверить присяжных, и в этом смысле мой вопрос очень даже относится к делу, — ехидно заметил Джефсон.
— Протест принят! — загремел судья Оберуолцер.
— А вам тогда не приходило в голову, что настоящему Тенету это может не понравиться и что вы можете доставить ему неприятности, раз его именем пользуется человек, вынужденный скрываться?
— Нет, сэр... я думал, что Тенетов ужасно много...
Тут слушателям полагалось бы снисходительно улыбнуться, но публика была так враждебно настроена, с таким ожесточением относилась к Клайду, что не могло быть и речи о подобном легкомыслии в зале суда.
— Послушайте, Клайд, — продолжал Джефсон, поняв, что ему не удалось смягчить настроение толпы, — вы ведь любили свою мать, не так ли?
Протест, перепалка, и в конце концов вопрос признан допустимым и законным.
— Да, сэр, конечно, я любил ее, — ответил Клайд, но после легкого колебания, которое не прошло незамеченным: что-то стиснуло ему горло, и грудь его поднялась и опустилась в тяжелом вздохе.
— Очень?
— Да, сэр... очень.
Теперь он не смел поднять глаз.
— Она всегда делала для вас все, что могла и что считала правильным, — так?
— Да, сэр.
— Но в таком случае, хоть вас и постигло страшное несчастье, как же вы все-таки могли убежать и столько времени жить вдали от матери? Почему вы ни слова не сказали ей о том, что вы вовсе не так виноваты, как кажется, и что ей не нужно тревожиться, так как вы снова работаете и стараетесь вести себя как порядочный юноша?
— Так ведь я писал ей, только не подписывался настоящим именем.
— Понимаю. А еще как-нибудь давали о себе знать?
— Да, сэр. Я однажды послал ей немножко денег. Десять долларов.
— И вы совсем не думали о возвращении домой?
— Нет, сэр. Я боялся, что меня арестуют, если я вернусь.
— Иными словами, — с особенной выразительностью отчеканил Джефсон, — вы были умственным и нравственным трусом, как сказал мой коллега мистер Белнеп.
— Я протестую против попыток растолковывать присяжным показания обвиняемого! — прервал Мейсон.
— Показания обвиняемого, право же, не нуждаются в каком-либо истолковании. Они очень просты и правдивы, это понятно каждому, — быстро вставил Джефсон.
— Протест принят! — объявил судья. — Продолжайте, продолжайте.
— Значит, Клайд, как я понимаю, так вышло потому, что вы были в нравственном и умственном отношении трусом. Но я вовсе не осуждаю вас за то, в чем вы неповинны (в конце концов вы не сами себя сделали, верно?).
Но это было уже слишком, и судья предостерег Джефсона, чтобы он впредь осторожнее выбирал выражения.
— Стало быть, вы переезжали с места на место — в Олтон, Пеорию, Блюмингтон, Милуоки, Чикаго, забирались в какие-то каморки на окраинах, мыли посуду, продавали содовую воду, работали возчиком, скрывались под именем Тенета, в то время как могли бы, в сущности, вернуться в Канзас-Сити, на свою прежнюю службу? — продолжал Джефсон.
— Протестую! Протестую! — завопил Мейсон. — Нет никаких доказательств, что он мог вернуться и поступить на прежнее место.
— Протест принят, — решил Оберуолцер, хотя в эту минуту в кармане у Джефсона лежало письмо Френсиса Скуайрса, работавшего начальником над рассыльными в отеле «Грин-Дэвидсон» в то время, когда там служил Клайд: Скуайрс писал, что, помимо происшествия, связанного с катанием на чужом автомобиле, он не замечал за Клайдом ничего плохого: юноша всегда был исполнителен, честен, послушен, проворен и вежлив. Когда случилось то несчастное происшествие, мистер Скуайрс был убежден, что Клайд мог быть лишь одним из самых пассивных его участников и что, если бы он вернулся и толком рассказал о случившемся, его бы оставили в отеле. И все это сочли не относящимся к делу!
Дальше Клайд рассказал о том, как, сбежав от неприятностей, грозивших ему в Канзас-Сити, и проведя два года в скитаниях с места на место, он наконец нашел работу в Чикаго — сначала возчиком, а потом рассыльным в «Юнион-клубе»; о том, что с первого же места, где он получил работу, он написал матери, а потом, по ее настояниям, собирался написать дяде, — и тут как раз встретил его в клубе, и дядя предложил ему приехать в Ликург. Далее по порядку изложены были все подробности того, как он начал работать, как получил повышение и двоюродный брат и начальник цеха сообщили ему существующие на фабрике правила и, наконец, как он познакомился с Робертой, а потом и с мисс X. Клайд подробно рассказал, как он ухаживал за Робертой Олден и как, добившись ее любви, чувствовал и считал себя счастливым, но появление мисс Х и ее неотразимое очарование вызвали резкую перемену в его отношении к Роберте: она все еще очень нравилась ему, но он уже не мог, как прежде, желать брака с нею.
Тут поспешно вмешался Джефсон: обнаруженное Клайдом непостоянство было слишком неприятным свойством, чтобы можно было так быстро заговорить о нем в показаниях, и Джефсон захотел отвлечь внимание присяжных.
— Клайд, — прервал он, — вы сначала в самом деле любили Роберту Олден?
— Да, сэр.
— Тогда вы должны были знать или хотя бы сразу понять по ее поступкам, что она глубоко порядочная, чистая и набожная девушка, так?
— Да, сэр, я именно так о ней и думал, — повторил Клайд заученный ответ.
— Тогда не можете ли вы в самых общих чертах, не вдаваясь в подробности, объяснить самому себе и присяжным, как, почему, где и когда возникла перемена в ваших чувствах, приведшая к отношениям, которые всё мы (тут Джефсон обвел публику, а затем и присяжных дерзким, проницательным и холодным взглядом) сурово осуждаем. Если вы вначале были столь высокого мнения о ней, как же случилось, что вы так быстро дошли до столь недозволенных отношений? Разве вы не знали, что, с точки зрения всех мужчин, а также и всех женщин, отношения эти греховны и вне брака непростительны, что это преступление?
Смелость и едкая ирония Джефсона вызвали в растерянно притихшей публике беспокойное движение, — заметив это, и Мейсон и судья Оберуолцер опасливо нахмурились. Что за наглый, циничный мальчишка! Как он смеет коварными намеками под видом серьезного допроса внушать подобную мысль, в которой скрыто посягательство на самые основы общества, на религиозные и моральные устои! Вот он стоит, дерзкий, бесстрастный и надменный, и слушает ответ Клайда:
— Да, сэр, мне кажется, я это знал... конечно... но, право же, я никогда не старался ее соблазнить ни сначала, ни потом. Просто я был в нее влюблен.
— Вы были влюблены в нее?
— Да, сэр.
— Очень?
— Очень.
— И она тоже была сильно влюблена в вас?
— Да, сэр.
— С самого начала?
— С самого начала.
— Она говорила вам это?
— Да, сэр.
— А в то время, когда она переезжала от Ньютонов, — вы ведь слышали все, что говорили об этом свидетели, — вы не уговаривали ее, не старались любым способом, обманом или какими-нибудь доводами убедить ее переехать от них?
— Нет, сэр. Она сама захотела переехать. Она только просила, чтобы я помог ей найти комнату.
— Попросила, чтобы вы помогли найти комнату?
— Да, сэр.
— А почему, собственно?
— Потому, что она не очень хорошо знала город и думала, что я, может быть, посоветую ей, где найти хорошую, не слишком дорогую для нее комнату.
— И вы указали ей комнату, которую она сняла у Гилпинов?
— Нет, сэр. Я ей никаких комнат не указывал. Она нашла ее сама. (Это был в точности заученный им ответ.)
— А почему же вы ей не помогли?
— Потому что я был занят по целым дням и почти все вечера. И потом я думал, что ей самой лучше знать, чего она хочет, — у каких людей поселиться и все такое.
— А вы сами когда-нибудь бывали в доме Гилпинов до того, как она туда переехала?
— Нет, сэр.
— Были у вас с нею до ее переезда какие-нибудь разговоры о том, какую именно комнату ей следует снять — с каким входом и выходом, насколько уединенную и прочее?
— Нет, сэр, я никогда с ней об этом не говорил.
— И никогда не настаивали, к примеру, чтобы она сняла такую комнату, куда вы могли бы проскользнуть и откуда могли бы выйти ночью или днем, никому не попадаясь на глаза?
— Никогда. И, кроме того, в этот дом очень трудно было войти и очень трудно выйти незаметно.
— Почему же?
— Потому что дверь ее комнаты была рядом с Парадной дверью, через которую все входили и выходили, и каждый мог заметить чужого человека. (Этот ответ тоже был заучен наизусть.)
— Но вы ведь все-таки пробирались в дом потихоньку?
— Да, сэр... то есть, видите ли, мы оба с самого начала решили, что, чем меньше нас будут видеть вместе где бы то ни было, тем лучше.
— Из-за того фабричного правила?
— Да, сэр, из-за того правила.
За этим последовал рассказ о различных затруднениях с Робертой, причиной которых было появление в его жизни мисс X.
— Теперь, Клайд нам придется поговорить немного о мисс X. По договоренности между защитой и обвинением, — основания для этого вам, господа присяжные, разумеется, понятны, — мы можем лишь слегка затронуть эту тему, поскольку речь идет о совершенно ни в чем не повинной особе, чье настоящее имя нет никакой надобности здесь называть. Но некоторых фактов придется коснуться, хотя мы будем обращаться с ними возможно деликатнее — столько же ради той, что жива и ни в чем не виновата, сколько и ради покойной. И я уверен, что мисс Олден согласилась бы с этим, будь она жива. Так вот, относительно мисс X, — продолжал Джефсон, обернувшись к Клайду. — Обе стороны уже признали, что вы познакомились с нею в Ликурге примерно в ноябре или декабре прошлого года. Верно это?
— Да, сэр, это верно, — грустно ответил Клайд.
— И вы тотчас безумно влюбились в нее?
— Да, сэр. Это правда.
— Она богата?
— Да, сэр.
— Красива? Это, я полагаю, признано всеми, — прибавил Джефсон, обращаясь к суду в целом и вовсе не ожидая ответа Клайда, но тот, в совершенстве вымуштрованный, всё же ответил:
— Да, сэр.
— В то время, когда вы впервые встретились с мисс X, вы двое — вы и мисс Олден, хочу я сказать, — уже вступили в незаконную связь, о которой шла речь?
— Да, сэр.
— Тогда, принимая все это во внимание... нет, вот что, одну минуту, я сперва хочу спросить вас о другом... дайте сообразить... Скажите, когда вы встретились с мисс X, вы все еще любили Роберту Олден?
— Да, сэр, я любил ее.
— До этого времени вы никогда не чувствовали, что она становится вам в тягость?
— Нет, сэр.
— Ее любовь и дружба были вам так же дороги и отрадны, как и прежде?
— Да, сэр?
Говоря это, Клайд вспоминал прошлое, и ему казалось, что он сказал чистую правду. Да, правда, как раз перед встречей с Сондрой он действительно был очень спокоен и счастлив с Робертой.
— А скажите, до встречи с мисс Х были у вас с мисс Олден какие-нибудь планы на будущее? Вы же, наверно, задумывались над этим, — так?
— Н-не совсем (и Клайд нервно облизнул пересохшие от волнения губы)... Видите ли, я вообще ничего не обдумывал заранее, то есть ничего плохого для Роберты... И она, конечно, тоже ничего такого не думала. Просто нас с самого начала несло по течению. Наверно, так вышло потому, что мы были очень одиноки. У нее в Ликурге никого не было, у меня тоже. И тут еще это правило, — из-за него я нигде не мог бывать с нею... а уж когда мы сблизились, так все и пошло само собой, и мы не очень задумывались над этим — ни она, ни я.
— Вы просто плыли по течению, потому что пока с вами ничего не случилось и вы не думали, что может случиться? Так?
— Нет, сэр. То есть да, сэр. Так оно и было. — Клайд ужасно старался безукоризненно повторить эти много раз прорепетированные и очень важные ответы.
— Но должны же вы были о чем-то думать, кто-нибудь один или вы оба. Ведь вам был двадцать один год, а ей двадцать три.
— Да, сэр. Мне кажется, мы... кажется, я думал иногда.
— Что же именно вы думали? Не припомните?
— По-моему, да, сэр, я помню. То есть я знаю точно, я иногда думал, что если все пойдет хорошо и я начну побольше зарабатывать, а она найдет работу в другом месте, то я смогу всюду бывать с ней открыто, а после, если мы с ней будем все так же любить друг друга, можно будет и пожениться.
— Вы в самом деле думали тогда, что женитесь на ней?
— Да, сэр. Определенно думал — именно так, как я сказал.
— Но это было до того, как вы встретили мисс X?
— Да, сэр, это было раньше.
(«Здорово сделано!» — язвительно заметил Мейсон на ухо сенатору Редмонду.
«Великолепный спектакль», — театральным шепотом ответил Редмонд.)
— А говорили вы ей на этот счет что-нибудь определенное? — продолжал Джефсон.
— Нет, сэр, не помню... Как будто ничего определенного не говорил.
— Что-нибудь одно — либо говорили, либо нет. Что же именно?
— Да, право же, ни то, ни другое. Я часто говорил, что люблю ее и хочу, чтобы мы всегда были вместе, и надеюсь, что она никогда меня не оставит.
— Но вы не говорили, что хотите на ней жениться?
— Нет, сэр, что хочу жениться, не говорил.
— Так, так, хорошо... А она? Что она говорила?
— Что она никогда меня не оставит, — с усилием, несмело ответил Клайд, вспоминая последний крик Роберты и ее последний взгляд. И, достав из кармана платок, он принялся вытирать лицо и ладони, покрытые холодным потом.
(«Отличная постановка!» — с издевкой пробормотал Мейсон.
«Неглупо, неглупо!» — небрежно заметил Редмонд.)
— Но скажите, — ровным тоном невозмутимо продолжал Джефсон, — если у вас было такое чувство к мисс Олден, как же вы могли так быстро изменить свое отношение к ней после встречи с мисс X? Разве вы так непостоянны, что ваши мысли и чувства меняются с каждым днем?
— Ну, об этом я раньше никогда не думал... Нет, сэр, я не такой!
— А до того, как вы познакомились с мисс Олден, вам случалось когда-нибудь серьезно любить?
— Нет, сэр.
— Но считали ли вы, что ваши отношения с мисс Олден серьезны и прочны, — что это настоящая любовь, — пока не встретились с мисс X?
— Да, сэр, я так и считал.
— А потом, после этой встречи?
— Ну, потом... потом уже все стало по-другому.
— Вы хотите сказать, что после того, как вы раз или два увидели мисс X, мисс Олден стала вам совершенно безразлична?
И тут Клайда осенило:
— Нет, сэр, не то. Не совсем так, — поспешно и решительно возразил он. — Я продолжал любить ее... даже очень, правда! Но я и опомниться не успел, как совсем потерял голову из-за... из-за... мисс... мисс...
— Ну да, из-за этой мисс X. Это мы знаем. Вы безумно и безрассудно влюбились в нее — так?
— Да, сэр.
— И дальше что?
— Дальше... ну... я уже просто не мог относиться к мисс Олден, как раньше.
При этих словах лоб и щеки Клайда снова стали влажны.
— Понятно! Понятно! — громко и подчеркнуто, чтобы произвести впечатление на присяжных и публику, заявил Джефсон: — Сказка Шехерезады — чаровница и очарованный.
— Я не понимаю, что вы говорите, — растерянно сказал Клайд.
— Я говорю о колдовстве, мой друг, о том, что человек подвластен чарам красоты, любви, богатства — всего, чего мы подчас так жаждем и не можем достичь, — такова чаще всего любовь в нашем мире.
— Да, сэр, — простодушно согласился Клайд, справедливо заключив, что Джефсон просто-напросто хотел блеснуть красноречием.
— Но вот что я хочу знать. Если вы так любили мисс Олден, как говорите, и добились таких отношений с нею, которые следовало освятить браком, как же вы настолько не чувствовали своих обязательств, своего долга перед нею, что у вас могла явиться мысль бросить ее ради мисс X? Как это произошло, хотел бы я знать, — и я уверен, что это интересует также и господ присяжных. Где было ваше чувство благодарности? И чувство нравственного долга? Может быть, вы скажете, что у вас нет ни того, ни другого? Мы хотим это знать.
Поистине, это был допрос с пристрастием — нападение на собственного свидетеля. Но Джефсон говорил только то, что был вправе сказать, и Мейсон не вмешался.
— Но я...
Клайд смутился и запнулся, как будто его не научили заранее, что нужно ответить: казалось, он мысленно ищет какого-нибудь вразумительного объяснения. Да так и было в действительности, потому что, хоть он и зазубрил ответ, но, услышав этот вопрос на суде и вновь оказавшись лицом к лицу с проблемой, которая так смущала и мучила его в Ликурге, он не сразу вспомнил, чему его учили... Он мялся, поеживаясь, и наконец произнес:
— Видите ли, сэр, я как-то почти не думал об этом. Я не мог думать с тех пор, как увидел ее. Я иногда пробовал, но у меня ничего не выходило. Я чувствовал, что одна она нужна мне, а не мисс Олден. Я знал, что это нехорошо... да, конечно... и мне было очень жалко Роберту... Но все равно, я просто ничего не мог поделать. Я мог думать только о мисс Х и не мог относиться к Роберте по-старому, сколько ни старался.
— Вы хотите сказать, что вас из-за этого ничуть не мучила совесть?
— Мучила, сэр, — отвечал Клайд. — Я знал, что поступаю нехорошо, и очень огорчался за нее и за себя; но все равно, я не мог иначе. (Он повторял слова, написанные для него Джефсоном; впрочем, прочитав их впервые, он почувствовал, что все это чистая правда: он и в самом деле тогда испытывал известные угрызения совести.)
— Что же дальше?
— Потом она стала жаловаться, что я бываю у нее не так часто, как раньше.
— Иными словами, вы стали пренебрегать ею?
— Да, сэр, отчасти... но не совсем... нет, сэр.
— Ну, хорошо, а как вы поступили, когда поняли, что так сильно увлеклись этой мисс X? Сказали мисс Олден, что больше не любите ее, а любите другую?
— Нет, тогда не сказал.
— Почему? Может быть, по-вашему, честно и порядочно говорить сразу двум девушкам, что вы их любите?
— Нет, сэр, но ведь это было не совсем так. Видите ли, тогда я только что познакомился с мисс Х и еще ничего ей не говорил. Она бы не позволила. Но все-таки я тогда уже знал, что не могу больше любить мисс Олден.
— Но ведь у мисс Олден были на вас известные права? Уже одно это должно было бы помешать вам ухаживать за другой девушкой — вы этого не понимали?
— Понимал, сэр.
— Тогда почему же вы это делали?
— Я не мог устоять перед ней.
— Вы говорите о мисс X?
— Да, сэр.
— Стало быть, вы бегали за ней до тех пор, пока не заставили ее полюбить вас?
— Нет, сэр, это было совсем не так.
— А как же?
— Просто я встречался с нею то тут, то там и стал по ней с ума сходить.
— Понятно. Но всё же вы не пошли к мисс Олден и не сказали, что больше не можете относиться к ней по-старому?
— Нет, сэр. Тогда не сказал.
— Почему же?
— Я думал, что она огорчится, — я не хотел, чтобы ей было больно.
— Так, понятно. Стало быть, у вас не хватало эмоционального и умственного мужества для того, чтобы сказать ей правду?
— Я не разбираюсь в эмоциональном и умственном мужестве, — отвечал Клайд, несколько задетый и уязвленный таким определением, — просто я очень ее жалел. Она часто плакала, и я не решался сказать ей правду.
— Понятно. Что ж, пусть будет так. Но я хочу спросить вот о чем. Ваши отношения с мисс Олден оставались столь же близкими и после того, как вы поняли, что больше не любите ее?
— Н-нет, сэр... во всяком случае, недолго, — пристыженно пробормотал Клайд.
Он думал, что все в зале суда слышат его... и мать, и Сондра, и все люди по всей Америке узнают из газет, что он ответил! Когда несколько месяцев назад Джефсон впервые показал ему эти вопросы, Клайд спросил, зачем они нужны, и Джефсон ответил: «Для воспитательного воздействия. Чем неожиданнее и чем сильнее мы поразим присяжных кое-какими жизненными фактами, тем легче добьемся, чтобы они сколько-нибудь здраво поняли, в чем заключалась стоявшая перед вами задача. Но вы не очень беспокойтесь об этом. Когда настанет время, вы просто отвечайте на вопросы, а остальное предоставьте нам. Мы знаем, что делаем». И теперь Клайд продолжал:
— Видите ли, после встречи с мисс Х я больше не мог относиться к Роберте, как прежде, и поэтому старался поменьше видеться с нею. Но, во всяком случае, очень скоро после этого она... попала в беду... ну, и тогда...
— Понятно. А когда примерно это случилось?
— В конце января.
— Ну, и что же? Когда это случилось, вы не почувствовали, что при таких обстоятельствах ваш долг — жениться на ней?
— Но... нет, в тех условиях нет... то есть, я хочу сказать, если бы мне удалось ее выручить.
— А почему, собственно, нет? И что значит «в тех условиях»?
— Видите ли... все было, как я вам говорил. Я больше не любил ее, и ведь я не обещал ей жениться, — она это знала. Поэтому я думал, что будет более или менее правильно, если я помогу ей от этого избавиться, а потом скажу, что больше не люблю ее.
— А все-таки вы не сумели ей помочь?
— Нет, сэр. Но я старался.
— Вы обращались к аптекарю, который давал здесь показания?
— Да, сэр.
— И к кому-нибудь еще?
— Да, сэр, я обошел семь аптек, пока наконец достал хоть что-то.
— Но то, что вы достали, не помогло?
— Нет, сэр.
— Молодой торговец галантереей показал, что вы обращались к нему, — было это?
— Да, сэр.
— И он указал вам какого-нибудь врача?
— Д-да... но... я не хотел бы называть его.
— Ладно, можете не называть. Но вы послали мисс Олден к врачу?
— Да, сэр.
— Она пошла одна или вы ее сопровождали?
— Я проводил ее... то есть только до дверей.
— Почему только до дверей?
— Потому что... мы обсудили это и решили — и она и я, — что так, пожалуй, будет лучше. У меня тогда было мало денег. Я думал, что, может быть, доктор поможет ей за меньшую плату, если она придет одна, а не вдвоем со мной.
(«Черт побери, а ведь он крадет мои громы и молнии! — подумал тут Мейсон. — Он перехватил большую часть вопросов, которыми я рассчитывал запутать Грифитса». — И он встревоженно выпрямился. Бэрлей, Редмонд, Эрл Ньюком — все теперь ясно поняли замысел Джефсона.)
— Понятно. А может быть, дело было еще и в том, что вы боялись, как бы о ваших с нею отношениях не прослышали ваш дядя или мисс X?
— О да, я... то есть мы оба думали и говорили об этом. Она понимала, в каком я положении.
— Но о мисс Х речи не было?
— Нет, не было.
— Почему?
— Потому что... Я думал, что как раз тогда не следовало ей об этом говорить. Она бы слишком расстроилась. Я хотел подождать, пока у нее все уладится.
— А тогда сказать ей все и оставить ее, — вы это имеете в виду?
— Да... если бы я чувствовал, что не могу относиться к ней по-старому... Да, сэр.
— Но не тогда, когда она была в таком положении?
— Нет, сэр, тогда нет. Но, видите ли, в то время я еще надеялся, что помогу ей от этого избавиться.
— Понятно. И ее положение не повлияло на ваше отношение к ней? Не вызвало у вас желания отказаться от мисс Х и жениться на мисс Олден и таким образом все исправить?
— Нет, сэр... тогда нет... то есть не в тот раз.
— Что значит «не в тот раз»?
— То есть я стал думать об этом позже, как я вам говорил... но не тогда... Это было после... когда мы поехали к Адирондакским горам.
— А почему не тогда?
— Я уже сказал, почему. Я совсем потерял голову из-за мисс Х и больше ни о чем не мог думать.
— Вы даже тогда не могли изменить свое отношение к мисс Олден?
— Нет, сэр. Мне было очень жаль ее, но я не мог иначе.
— Понятно. Ну, пока оставим это. Потом я еще вернусь к этому вопросу. Сейчас я хотел бы, чтобы вы, если можете, постарались объяснить присяжным, что же именно так привлекло вас в мисс X, отчего она вам нравилась настолько больше мисс Олден? Что именно, какие особенности ее поведения, внешности, характера или положения в обществе до такой степени вас прельщали? Вы-то сами это понимаете?
И Белнеп и Джефсон на разные лады и по разным психологическим, юридическим и личным причинам не раз прежде задавали Клайду этот вопрос и получали самые разные ответы. Вначале он вообще не хотел говорить о Сондре, опасаясь, что любые его слова будут подхвачены и повторены на суде и в газетах с упоминанием ее имени. Потом, поскольку все газеты замалчивали ее настоящее имя, стало ясно, что ей не угрожает публичный скандал, и тогда он позволил себе говорить о ней несколько свободнее. Но здесь, на суде, он снова стал осторожен и замкнут.
— Ну, это трудно объяснить... По-моему, она красавица, гораздо красивее Роберты. Но не только в этом дело. Она совсем не такая, как все, кого я знал раньше... гораздо самостоятельнее... и все с таким вниманием относились ко всему, что она делала и говорила. Мне кажется, она знает гораздо больше, чем все мои прежние знакомые. И она ужасно хорошо одевается и очень богата, и принадлежит к лучшему обществу, и газеты часто пишут о ней и помещают ее портреты. Когда я ее не видел, я каждый день читал о ней в газетах, и мне казалось, что она все время со мной. И потом, она очень смелая, не такая простая и доверчивая, как мисс Олден... сперва я даже не мог поверить, что она стала мною интересоваться. А под конец я больше ни о ком и ни о чем не мог думать, и о Роберте тоже. Я просто не мог, — ведь мисс Х все время была передо мной.
— Да, на мой взгляд, вы поистине были влюблены, прямо загипнотизированы, — ввернул Джефсон в виде обобщения, уголком глаза наблюдая за присяжными. — Типичная картина помешательства от любви, — яснее, по-моему, некуда.
Но и публика и присяжные выслушали его замечание с неподвижными, каменными лицами.
И сразу после этого пришлось окунуться в быстрые, мутные воды предполагаемого злостного умысла, ибо все остальное было лишь вступлением.
— Итак, Клайд, что же случилось потом? Расскажите нам подробно все, что помните. Ничего не смягчайте, не старайтесь казаться ни лучше, ни хуже, чем вы были на самом деле. Она мертва — и вы тоже умрете, если эти двенадцать джентльменов под конец придут к такому решению. (От этих слов точно ледяной холод пронизал и Клайда и всех, кто находился в зале суда.) Но ради вашего же душевного спокойствия вам лучше говорить правду. (Тут Джефсон подумал о Мейсоне: пусть попробует отбить такой удар!)
— Да, сэр, — просто сказал Клайд.
— Стало быть, она попала в беду, и вы не сумели ей помочь. Ну, а потом? Что вы тогда сделали? Как поступили? Да, кстати, какое жалованье вы получали в то время?
— Двадцать пять долларов в неделю, — признался Клайд.
— Других источников дохода не имели?
— Простите, я не понял.
— Были у вас тогда какие-либо другие источники откуда вы могли бы так или иначе достать денег?
— Нет, сэр.
— Сколько вам стоила комната?
— Семь долларов в неделю.
— А стол?
— Долларов пять-шесть.
— Были еще какие-нибудь расходы?
— Да, сэр: на одежду и на стирку.
— Должно быть, вам приходилось также участвовать в расходах, связанных со всякими светскими развлечениями?
— Протестую, это наводящий вопрос! — выкрикнул Мейсон.
— Протест принят, — заявил судья Оберуолцер.
— Можете вы припомнить еще какие-нибудь расходы?
— Да, на трамвай, на поездки по железной дороге. И потом — я должен был вносить свою долю, когда участвовал во всяких развлечениях.
— Вот именно! — в ярости крикнул Мейсон. — Я считаю, что хватит вам подсказывать этому попугаю!
— А я считаю, что почтеннейшему прокурору незачем путаться не в свое дело, — фыркнул Джефсон, отбиваясь и за себя и за Клайда. Ему хотелось сломить страх Клайда перед Мейсоном. — Я допрашиваю подсудимого, а что касается попугаев, то мы за последнее время видели их тут сколько угодно, и натасканы они были, как самые отъявленные школьные зубрилы.
— Это злостная клевета! — завопил Мейсон. — Я протестую и требую извинения!
— Ваша честь, извинение должно быть принесено мне и моему подзащитному, и оно будет быстро получено, если только ваша честь соизволит объявить перерыв на несколько минут. — И, решительно подступив к Мейсону, Джефсон прибавил: — Я сумею добиться извинения и без помощи суда.
Мейсон сжал кулаки, готовясь отразить нападение. Блюстители порядка в зале суда, стенографисты, газетчики и даже клерк поспешно окружили обоих юристов и схватили их за руки, пока судья Оберуолцер неистово стучал по столу своим молотком.
— Джентльмены! Джентльмены! Вы оба проявляете неуважение к суду! Немедленно извинитесь перед судом и друг перед другом, иначе я объявлю процесс недействительным, подвергну вас десятидневному аресту и оштрафую на пятьсот долларов каждого.
Говоря это, судья со своего возвышения сурово поглядел на обоих. И тотчас Джефсон ответил самым учтивым и вкрадчивым тоном:
— Если так, ваша честь, я приношу свои извинения вам, господину прокурору и господам присяжным. Нападки прокурора на обвиняемого показались мне слишком несправедливыми и неуместными, вот и все.
— Не следует обращать на это внимание, — заметил Оберуолцер.
— Если так, ваша честь, я приношу свои извинения вам и господину защитнику. Может быть, я немного погорячился. Да и подсудимому тоже, — насмешливо прибавил Мейсон, взглянув сначала в гневные и непреклонные глаза судьи Оберуолцера, а затем в глаза Клайда, который сразу вздрогнул и отвернулся.
— Продолжайте, — сердито проворчал Оберуолцер.
— Итак, Клайд, — вновь начал Джефсон так спокойно, словно вызвать всю эту бурю значило для него не больше, чем чиркнуть спичкой, — вы сказали, что ваше жалованье составляло двадцать пять долларов в неделю и что у вас были всевозможные расходы. И вы не сумели к тому времени отложить немного на черный день?
— Нет, сэр... очень немного... почти что ничего.
— Так. Ну, а если бы врач, к которому обратилась мисс Олден, согласился помочь ей за вознаграждение, скажем, в сто долларов, — вы могли бы заплатить столько?
— Нет, сэр... то есть не сразу.
— Вам неизвестно, были ли у нее какие-нибудь свои деньги?
— Насколько я знаю, не было, сэр.
— Тогда как же вы рассчитывали ей помочь?
— Видите ли, я думал, что если она или я найдем доктора и он согласится ждать, я, может быть, сумею, откладывая понемногу, расплатиться с ним в рассрочку.
— Понятно. И вы искренне хотели так сделать?
— Да, сэр, конечно.
— И вы говорили ей об этом?
— Да, сэр. Она это знала.
— Но ни вам, ни ей не удалось найти врача, который помог бы ей, — а что дальше? Что вы тогда сделали?
— Тогда она захотела, чтобы я на ней женился.
— Немедленно?
— Да, сэр, немедленно.
— Что же вы на это ответили?
— Я сказал ей, что никак не могу сразу жениться. У меня не было для этого денег. И, кроме того, если бы мы поженились и никуда не уехали, по крайней мере, до тех пор, пока не родится ребенок, все вышло бы наружу и я потерял бы место. Да и она тоже.
— Почему же?
— А мои родственники? Мне кажется, они не захотели бы оставить меня на фабрике, да и ее тоже.
— Понятно. Они сочли бы, что вы оба не годитесь для этой работы.
— Во всяком случае, так я думал, — ответил Клайд.
— А дальше что?
— Видите ли, сэр, если бы я и хотел уехать с нею и обвенчаться, у меня не было для этого денег и у нее тоже. Мне пришлось бы сперва отказаться от своего места и подыскать где-нибудь другое, а уж потом она могла бы приехать ко мне. Кроме того, я знал, что нигде не смогу зарабатывать столько, сколько здесь.
— А служба в отеле? Вы не могли вернуться к этому делу?
— Да, пожалуй... если бы у меня были какие-нибудь рекомендации. Но я не хотел к этому возвращаться.
— Почему же?
— Мне не хотелось больше этим заниматься... не нравился такой образ жизни.
— Но не хотите же вы сказать, что вы вообще не желали ничего делать? Разве таковы были ваши намерения?
— Нет, сэр! Вовсе, нет. Я ей сразу сказал, что если она уедет на время — до рождения ребенка — и даст мне возможность остаться в Ликурге, то я постараюсь жить скромнее и буду посылать ей все, что сумею сэкономить, пока она не сможет опять зарабатывать сама.
— Но вы не думали с нею обвенчаться?
— Нет, сэр, тогда я просто не в силах был венчаться.
— Что она вам на это сказала?
— Она не согласилась. Она сказала, что не может и не хочет оставаться в таком положении и что я должен с нею обвенчаться.
— Понятно. Тут же, сразу?
— Ну, да... во всяком случае, поскорее. Обождать немного она соглашалась, но уехать — ни за что, если только я не женюсь на ней.
— Вы ей сказали, что больше не любите ее?
— Да, почти... да, сэр.
— Что значит «почти»?
— Я сказал, что... что не хочу жениться. И потом, она знала, что я уже не люблю ее. Она сама это говорила.
— Она вам говорила? В то время?
— Да, сэр, сколько раз.
— Что ж, верно. Это было и во всех ее письмах, которые нам здесь читали. Но что вы сделали, когда она так решительно отказалась уехать?
— Я не знал, что делать... Но я думал, может быть, я уговорю ее поехать на время домой, а сам постараюсь скопить денег и... может быть... когда она будет дома... и поймет, что я очень не хочу на ней жениться... (Клайд запнулся и умолк. Тяжело было так лгать).
— Так, продолжайте. И помните: правда, как бы вы ее ни стыдились, всегда лучше лжи.
— Я думал, может быть, когда она еще больше испугается и станет не такой несговорчивой...
— А сами вы не боялись?
— Да, сэр, боялся.
— Ладно, продолжайте.
— Так вот... я думал... может быть, если я предложу ей все деньги, сколько сумею до тех пор собрать... понимаете ли, я хотел попробовать еще и занять у кого-нибудь... тогда, может быть, она согласится уехать и не заставит меня венчаться с ней... просто поселится где-нибудь в другом городе, а я буду ей помогать.
— Понятно. Но она не согласилась на это?
— Нет... То есть на то, чтобы не венчаться... Но она согласилась поехать на месяц домой. Я только не мог ее уговорить, чтобы она от меня отказалась.
— Вы говорили ей тогда или когда-нибудь прежде или после, что приедете и обвенчаетесь с нею?
— Нет, сэр. Никогда не говорил.
— А что же именно вы ей сказали?
— Сказал, что... как только достану денег... — от волнения и стыда Клайд начал заикаться, — ...примерно через месяц я приеду за ней, и мы уедем куда-нибудь на время, пока... пока... ну, пока все это не кончится.
— Но вы не сказали, что женитесь?
— Нет, сэр. Не говорил.
— А она, конечно, этого хотела?
— Да, сэр.
— Вы не считали тогда, что она может вас заставить? То есть, что вам против воли придется на ней жениться?
— Нет, сэр, я этого не думал. Я бы старался всеми силами, чтобы так не случилось. У меня был план: я хотел ждать возможно дольше и собрать как можно больше денег, а потом отказаться от брака, отдать ей все деньги и в дальнейшем помогать ей всем, чем смогу.
— Но вам известно, — тут Джефсон заговорил весьма мягко и дипломатично, — что вот в этих письмах, которые писала вам мисс Олден (он дотянулся до стола прокурора, взял пачку подлинных писем Роберты и торжественно взвесил их на ладони), имеются различные упоминания о некоем _решении_, которое было у вас обоих связано с этой поездкой, — по крайней мере, она, очевидно, так считала. Так вот, что же это было за решение? Если я правильно припоминаю, она определенно пишет: «у нас все решено».
— Да, я знаю, — ответил Клайд: ведь целых два месяца они с Белнепом и Джефсоном обсуждали этот вопрос. — Но единственное решение, о котором мне известно (он изо всех сил старался казаться искренним и говорить убедительно), — это решение, которое я предлагал ей снова и снова.
— Какое же именно?
— Так вот, чтобы она уехала, сняла где-нибудь комнату и предоставила мне помогать ей, а время от времени я бы ее навещал.
— Ну нет, вы что-то не то говорите, — не без умысла возразил Джефсон. — Не может быть, чтобы она это имела в виду. В одном из писем она говорит, что понимает, как вам трудно будет уехать и оставаться с нею так долго, — пока она не оправится, — но что тут ничем нельзя помочь.
— Да, я знаю, — ответил Клайд быстро и в точности как ему было велено. — Но это был ее план, а не мой. Она все время повторяла, что хочет этого и что так мне и придется сделать. Несколько раз она говорила об этом по телефону, и я, может быть, отвечал: «Ладно, ладно», — но вовсе не в том смысле, что вполне согласен с нею, а просто что мы еще поговорим об этом после.
— Понятно. Стало быть, вы думаете, что она имела в виду одно, а вы другое?
— Я знаю только, что в этом я никогда с нею не соглашался. То есть я все время просил ее подождать еще и ничего не предпринимать, пока я не соберу достаточно денег; я рассчитывал приехать и обсудить все с нею еще раз и уговорить ее, чтобы она уехала, — так, как я предлагал.
— Ну, а если бы она не согласилась, тогда что?
— Тогда я думал рассказать ей про мисс Х и просить, чтобы она меня отпустила.
— А если бы она все-таки настаивала?
— Ну, тогда я, пожалуй, убежал бы... но мне даже не хотелось об этом думать.
— Вам, конечно, известно, Клайд, что кое-кто из присутствующих полагает, будто примерно в это время в вашем сознании зародился преступный план: укрыться под чужим именем, завлечь мисс Олден на одно из уединенных озер в Адирондакских горах и хладнокровно убить или утопить, для того чтобы свободно, без помехи жениться на мисс X. Так вот, правда ли это? Скажите присяжным — да или нет?
— Нет! Нет! Никогда я не думал убивать ни ее, ни кого другого, — поистине трагически запротестовал Клайд, сжимая ручки кресла и стараясь, как его учили, чтобы эти слова прозвучали возможно взволнованнее и выразительнее.
Он привстал и всячески пытался казаться твердо уверенным в себе и внушить доверие, хотя в эту минуту все в нем было полно вопиющим сознанием, что именно таков и был его замысел... и это сознание, ужасное, мучительное, отнимало у него силы. Взгляды всего зала были прикованы к нему. Взгляды судьи, и присяжных, и Мейсона, и всех репортеров. И снова на лбу его выступил холодный пот. Он лихорадочно провел кончиком языка по запекшимся тонким губам и с усилием глотнул, потому что в горле у него пересохло.
И вот шаг за шагом, начиная с первых писем Роберты после ее приезда к родным и кончая письмом, в котором она требовала, чтобы Клайд приехал за нею, угрожая в противном случае вернуться в Ликург и изобличить его, Джефсон разобрал все стадии «предполагаемого» злоумышления и преступления, всячески стараясь преуменьшить и окончательно опровергнуть все, что свидетельствовало против Клайда.
Считают подозрительным, что Клайд не писал Роберте. Но ведь он боялся осложнений из-за родственников, из-за своей работы, из-за всего на свете. То же относится и к встрече в Фонде, о которой он условился с Робертой. В то время у него не было никакого плана поездки в какое-либо определенное место. Была только смутная мысль встретиться с нею где-нибудь — где придется — и по возможности убедить ее расстаться с ним. Но наступил июль, а его планы были все еще очень неопределенны, и тут ему пришло на ум, что они могут съездить куда-нибудь за город, в недорогую дачную местность. И в Утике сама Роберта предложила поехать на какое-нибудь из северных озер. Там, в гостинице, а вовсе не на вокзале, он достал несколько карт и путеводителей (в известном смысле роковое утверждение, потому что у Мейсона был один из этих путеводителей с штампом отеля «Ликург» на обложке — штампом, которого Клайд в свое время не заметил, и Мейсон подумал об этом, слушая его показания). Клайд уехал из Ликурга потихоньку, с далекой окраины, — что же, несомненно, он хотел сохранить в тайне свою поездку с Робертой, но только для того, чтобы уберечь ее и себя от всяких толков. Именно этим объясняется езда в разных вагонах, запись в качестве «мистера и миссис Голден» и прочее — целая серия уловок и уверток, для того чтобы остаться незамеченными. Что касается двух шляп, просто старая загрязнилась, и, увидев подходящую, он купил еще одну. А потом, потеряв шляпу во время катастрофы, он, естественно, надел вторую. Разумеется, у него был при себе фотографический аппарат, и верно, что он брал его с собою к Крэнстонам, когда гостил у них в первый раз восемнадцатого июня. И он вначале отпирался от этой своей собственности по одной-единственной причине: из страха, что его отношение к чисто случайной смерти Роберты поймут ложно и ему трудно будет оправдаться. Его ошибочно обвинили в убийстве с первой же минуты ареста в лесу, — а он и без того был перепуган всем случившимся во время этой злополучной поездки и не имел защитника и никого, кто замолвил бы за него хоть слово; он вообразил, что самое лучшее вообще ничего не говорить, и поэтому тогда попросту все отрицал. Но, когда ему дали защитников, он тотчас поведал им подлинную историю случившегося.
То же и с пропавшим костюмом: так как он был промокший и грязный, Клайд еще в лесу свернул его в узелок и, добравшись до Крэнстонов, засунул куда-то среди камней, рассчитывая позже достать его и отдать в чистку. Познакомившись с мистерами Белнепом и Джефсоном, он сразу сказал им об этом; костюм достали, вычистили и вернули ему.
— А теперь, Клайд, расскажите нам о своих планах и об этой поездке на озеро.
И тут — в точности, как в свое время Джефсон излагал это Белнепу, — последовал рассказ о том, как Клайд и Роберта приехали в Утику и потом на Луговое озеро. Никакого плана действий не было. На худой конец Клайд собирался рассказать Роберте о своей безграничной любви К мисс Х и, взывая к ее разуму и сердцу, просить, чтобы она его отпустила; при этом он предложил бы всеми силами помогать ей и поддерживать ее. Если бы она отказалась, он пошел бы на полный разрыв; в случае необходимости он готов был бросить все и уехать из Ликурга.
— Но когда в Фонде и потом в Утике я увидел, что она такая усталая и измученная (Клайд очень старался, чтобы слова, тщательно подобранные другими, прозвучали искренне)... какая-то очень беспомощная, мне опять стало ее жалко.
— И дальше что?
— Ну вот... я был уже не так уверен, что в самом деле смогу бросить ее, если она откажется меня отпустить.
— И что же вы решили?
— Тогда еще ничего не решил. Я ее выслушал, что она говорила, и постарался объяснить ей, что мне будет очень трудно сделать для нее много, даже если я уеду с ней. У меня было только пятьдесят долларов.
— Так.
— А она стала плакать, и я решил, что сейчас больше нельзя говорить с ней об этом. Она слишком нервничала и была совсем измученная и усталая. И я спросил, не хочется ли ей съездить куда-нибудь на день-два, чтобы немножко отдохнуть, — продолжал Клайд. (И тут от сознания, что все это чудовищная ложь, его передернуло, и он судорожно глотнул — предательская слабость, которую он проявлял всякий раз, когда пытался сделать что-нибудь непосильное, все равно — выполнить ли чересчур сложное физическое упражнение, или сказать неправду.) — Она сказала, что да, хорошо бы поехать на какое-нибудь из Адирондакских озер, все равно на какое, если только у нас хватит денег. А когда я сказал, главным образом из-за ее плохого самочувствия, что, по-моему, поехать можно...
— Так вы, в сущности, поехали туда только ради нее?
— Да, сэр, только ради нее.
— Понятно. Продолжайте.
— ...тогда она сказала, чтобы я тут же в гостинице или еще где-нибудь поискал путеводители, и мы выберем место, где можно прожить день-другой без больших расходов.
— И вы пошли за путеводителями?
— Да, сэр.
— Что дальше?
— Мы их просмотрели и под конец выбрали Луговое озеро.
— Кто именно выбрал? Вы оба или она?
— Просто она взяла один путеводитель, а я другой, и она в своем нашла рекламу гостиницы, где плата за двоих двадцать один доллар в неделю или пять долларов в день. И я подумал, что, наверно, наш отдых нигде не обойдется дешевле.
— Вы собирались провести там только один день?
— Нет, сэр, если бы она захотела, мы бы остались дольше. Сперва я думал, что, может быть, мы там побудем дня два или три. Я не знал, сколько времени понадобится на то, чтобы все с ней обсудить и растолковать ей, как у меня обстоят дела.
— Понятно. А потом?
— Потом на другое утро мы поехали на Луговое озеро.
— Опять в разных вагонах?
— Да, сэр, в разных вагонах.
— Приехали в гостиницу и...
— Ну, и записались там...
— Как?
— Карл Грэхем с женой.
— Все еще боялись, как бы вас не узнали?
— Да, сэр.
— И вы пытались как-то изменить свой почерк?
— Да, сэр... немножко.
— Но почему же вы всегда оставляли свои настоящие инициалы К.Г.?
— Видите ли, я думал, что надо записаться под вымышленным именем, но так, чтобы инициалы не расходились с меткой на моем чемодане.
— Понятно. Умно в одном отношении, но не слишком умно в другом... ровным счетом наполовину умно, а это хуже всего.
Услышав это, Мейсон привстал, словно собираясь заявить протест, но, видимо, раздумал и опять медленно опустился в кресло. И снова Джефсон исподтишка метнул быстрый, испытующий взгляд вправо, на присяжных.
— Так что же в конце концов, сказали вы ей все, как собирались, чтобы покончить с этим делом, или не сказали?
— Я хотел поговорить с нею, как только мы туда приедем или, уж во всяком случае, на другое утро. Но не успели мы приехать и устроиться, как она стала говорить, чтобы я поскорее женился на ней... что она не собирается долго жить со мною, но так больна и измучена и так плохо себя чувствует, что хочет только одного: чтобы все это кончилось и чтобы у ребенка было имя, а потом она уедет, и я буду свободен.
— А потом что было?
— Потом... потом мы пошли на озеро...
— На какое озеро, Клайд?
— Ну, на Луговое. Мы решили покататься на лодке.
— Сразу? Днем?
— Да, сэр. Ей так захотелось. И пока мы катались... (Он умолк.)
— Что же, продолжайте.
— Она опять стала плакать, и я видел, что она совсем больна и измучена и никак не может примириться с судьбой... и я решил, что в конце концов она права и я плохо поступаю... и нехорошо будет, если я не женюсь на ней — из-за ребенка и все такое, понимаете... тут я подумал, что надо бы жениться.
— Понимаю. Такой душевный переворот. И вы тут же сказали ей об этом?
— Нет, сэр.
— Почему же? Разве вам не казалось, что вы причинили ей уже достаточно горя?
— Конечно, сэр. Но, понимаете ли, я совсем уже собрался сказать ей — и вдруг опять стал думать обо всем, о чем думал до приезда туда.
— О чем, например?
— Ну, вот, о мисс X, и о своей жизни в Ликурге, и о том, что нас ждет, если мы поженимся и уедем.
— Так.
— И вот... я... я просто не мог сказать ей тогда... во всяком случае, в тот день не мог...
— Так что же вы ей тогда сказали?
— Ну, чтобы она больше не плакала... Что хорошо бы, если бы она дала мне еще день подумать — и, может быть, мы сумеем как-нибудь все уладить...
— А потом?
— Потом, немного погодя, она сказала, что на Луговом озере ей не нравится. Ей хотелось уехать оттуда.
— _Ей_ хотелось?
— Да. Мы опять взяли путеводители, и я спросил одного малого в гостинице, какие тут есть озера. Он сказал, что самое красивое озеро поблизости — Большая Выпь. Я там как-то был и сказал об этом Роберте и передал ей слова того парня, а она сказала, что хорошо бы туда съездить.
— И поэтому вы туда поехали?
— Да, сэр.
— Никакой другой причины не было?
— Нет, сэр, никакой... Пожалуй, еще только одно: что это к югу от Лугового озера и нам все равно надо было возвращаться этой дорогой.
— Понятно. И это было в четверг, восьмого июля?
— Да, сэр.
— Так вот, Клайд, вы слышали: вас тут обвиняют в том, что вы завезли мисс Олден на озеро Большой Выпи с единственным, заранее обдуманным намерением избавиться от нее, убить ее — найти какой-нибудь незаметный со стороны укромный уголок и там ударить ее либо фотографическим аппаратом, либо, может быть, веслом, палкой или камнем и затем утопить. Итак, что вы на это скажете? Верно это или нет?
— Нет, сэр! Это неправда! — отчетливо и с чувством возразил Клайд. — Прежде всего я поехал туда вовсе не по своей охоте, а только потому, что ей не понравилось на Луговом озере.
(До сих пор он понуро сидел в своем кресле, но теперь выпрямился и — как ему заранее велели — посмотрел на присяжных и на публику так открыто и уверенно, как только мог.)
— Я изо всех сил старался сделать ей что-нибудь приятное. Мне очень хотелось развлечь ее хоть немного.
— В этот день вы все еще жалели ее так же, как накануне?
— Да, сэр... наверно, даже больше.
— И к этому времени вы уже окончательно решили, как вам быть дальше?
— Да, сэр.
— Что же именно вы решили?
— Знаете, я решил действовать по-честному. Я думал об этом целую ночь и понял, как ей будет плохо, да и мне тоже, если я поступлю с ней не так, как надо... ведь она несколько раз говорила, что тогда она покончит с собой. И наутро я решил так: будь что будет, сегодня я все улажу.
— Это было на Луговом озере. В четверг утром вы еще были в гостинице?
— Да, сэр.
— Что же именно вы собирались сказать мисс Олден?
— Ну, что я знаю, как нехорошо я с ней поступил, и мне очень жаль... и потом, что ее предложение справедливое, и если после всего, в чем я хочу ей признаться, она все-таки захочет выйти за меня замуж, то я уеду с нею, и мы обвенчаемся. Но что сперва я должен рассказать правду, почему я стал к ней иначе относиться: что я любил и до сих пор люблю другую девушку и ничего не могу с этим поделать... и, видно, женюсь я на ней или нет...
— Вы хотите сказать, на мисс Олден?
— Да, сэр... что я всегда буду любить ту, другую девушку, потому что не могу не думать о ней. Но если Роберте это безразлично, я на ней все-таки женюсь, хотя и не могу любить ее по-прежнему. Вот и все.
— А как же мисс X?
— Я и о ней думал, конечно, но ведь она обеспечена, и мне казалось, что ей легче это перенести. А кроме того, я думал, что, может быть, Роберта меня отпустит, и тогда мы просто останемся друзьями, и я буду ей помогать всем, чем смогу.
— И вы решили, где именно будете венчаться?
— Нет, сэр. Но я знал, что за Большой Выпью и Луговым озером сколько угодно городов.
— И вы собирались сделать это, ни словом не предупредив мисс X?
— Н-нет, сэр, не совсем так... Я надеялся, что если Роберта не отпустит меня совсем, то она позволит мне уехать на несколько дней, так что я съездил бы к мисс X, сказал бы ей все и потом вернулся. А если бы Роберта не согласилась — ну что ж, тогда я написал бы мисс Х письмо и объяснил, как все вышло, а потом бы мы с Робертой обвенчались.
— Понятно. Но, Клайд, среди других вещественных доказательств здесь было предъявлено письмо, найденное в кармане пальто мисс Олден, — то, что написано на бумаге со штампом гостиницы на Луговом озере и адресовано матери, — и в нем мисс Олден пишет, что собирается выйти замуж. Разве вы уже твердо сказали ей в то утро на Луговом озере, что хотите с нею обвенчаться?
— Нет, сэр. Не совсем так. Но я с самого утра сказал ей, что это для нас решающий день и что она сама должна будет решить, хочет ли она обвенчаться со мной.
— А, понимаю! Значит, вот что! — улыбнулся Джефсон, словно испытывая огромное облегчение. (При этом Мейсон, Ньюком, Бэрлей и сенатор Редмонд, слушавшие с глубочайшим вниманием, тихонько и чуть ли не в один голос воскликнули: «Что за вздор!»)
— Ну, вот мы и дошли до самой поездки. Вы слышали, что здесь говорили свидетели и какие черные побуждения и замыслы приписывались вам на каждом шагу. Теперь я хочу, чтобы вы сами рассказали обо всем, что произошло. Здесь указывали, что, отправляясь на озеро Большой Выпи, вы взяли с собой оба чемодана — и свой и ее, но, приехав на станцию Ружейную, ее чемодан оставили там, а свой захватили в лодку. По какой причине вы так сделали? Пожалуйста, говорите громче, чтобы все господа присяжные могли вас слышать.
— Видите ли, почему так вышло, — и снова у Клайда пересохло в горле, он едва мог говорить, — мы не знали, можно ли будет на Большой Выпи позавтракать, и решили захватить с собой кое-какую еду с Лугового. Ее чемодан был битком набит, а в моем нашлось место. И, кроме того, в нем лежал фотографический аппарат, а снаружи был привязан штатив. Вот я и решил ее чемодан оставить, а свой взять.
— _Вы_ решили?
— То есть я спросил ее, и она сказала, что, по ее мнению, так будет удобнее.
— Где же вы ее об этом спросили?
— В поезде, по дороге к Ружейной.
— Стало быть, вы знали, что с озера вернетесь на Ружейную?
— Да, сэр, знал. Мы должны были вернуться. Другой дороги нет, так нам сказали на Луговом озере.
— А по дороге на озеро Большой Выпи, помните, шофер, который вез вас туда, показал, что вы «порядком нервничали» и спросили его, много ли там в этот день народу?
— Да, сэр, помню, но я вовсе не нервничал. Может, я и спрашивал насчет того, много ли народу, но, мне кажется, тут нет ничего плохого. По-моему, это всякий мог спросить.
— По-моему, тоже, — отозвался Джефсон. — Теперь скажите, что произошло после того, как вы записались в гостинице Большой Выпи, взяли лодку и поехали с мисс Олден кататься по озеру? Были вы или она чем-нибудь особенно озабочены и взволнованы или вообще чем-то не похожи на людей, которые просто собрались покататься на лодке? Может быть, вы были необыкновенно веселы, или необыкновенно мрачны, или еще что-нибудь?
— Ну, не скажу, чтобы я был необыкновенно мрачен, нет, сэр. Конечно, я думал обо всем, что хотел сказать ей, и о том, что меня ждет в зависимости от ее решения. Пожалуй, я не был особенно весел, но я думал, что теперь в любом случае все будет хорошо. Я был вполне готов на ней жениться.
— А она? Она была в хорошем настроении?
— В общем, да, сэр. Она почему-то была гораздо веселее и спокойнее, чем раньше.
— О чем же вы с ней говорили?
— Ну, сначала об озере — какое оно красивое и в каком месте мы станем завтракать, когда проголодаемся. Потом мы плыли вдоль западного берега и искали водяные лилии. У нее, видно, было так хорошо на душе, что я и думать не мог в это время начать такой разговор, поэтому мы просто катались, а часа в два вышли на берег и позавтракали.
— В каком именно месте? Подойдите к карте и покажите указкой, как именно вы плыли и где приставали к берегу, надолго ли и для чего?
И Клайд, с указкой в руке, стоя перед большой картой озера и его окрестностей, наиболее связанных с трагедией, подробно очертил тот долгий путь вдоль берега: живописную группу деревьев, к которой они направились после завтрака, прелестный уголок, где они замешкались, собирая росшие там во множестве водяные лилии, — каждое место, где они останавливались, пока часам к пяти не добрались до Лунной бухты, красота которой сразу так поразила их, сказал он, что они долго любовались ею, неподвижно сидя в лодке. Потом они высадились тут же на лесистом берегу, и Клайд сделал несколько снимков. И все время он готовился рассказать Роберте о мисс Х и попросить ее принять окончательное решение. Потом, оставив чемодан на берегу, они снова отчалили, всего на две-три минуты, чтобы сделать несколько снимков с лодки. Вокруг была такая красота и безмятежность, лодка тихо скользила по глади вод, и тут, наконец, Клайд набрался храбрости, чтобы сказать ей все, что было у него на сердце. Сначала, рассказывал он, Роберта, видимо, страшно испугалась, и огорчилась, и стала тихонько плакать, и говорила, что лучше бы ей умереть, — так она несчастна. Но после, когда он убедил ее, что в самом деле чувствует себя виноватым и от души готов искупить свою вину, она вдруг преобразилась, повеселела и потом неожиданно, должно быть, в порыве нежности и благодарности, вскочила и попыталась подойти к нему. Она протянула руки и словно хотела упасть к его ногам или кинуться ему на шею. Но тут она зацепилась за что-то ногой или платьем и споткнулась. А он, с аппаратом в руке (в последнюю минуту Джефсон решил включить это в качестве еще одной меры предосторожности), невольно тоже поднялся, чтобы подхватить ее и не дать ей упасть. Быть может, — он не вполне уверен в этом, — лицом или рукой она ударилась об аппарат. Во всяком случае, не успел он, да и она, сообразить, что произошло и что надо делать, как оба очутились в воде; перевернувшаяся лодка, по-видимому, ушибла Роберту, так как она казалась оглушенной.
— Я крикнул ей, чтобы она постаралась добраться до лодки и ухватилась за нее, но лодку относило прочь, а Роберта как будто не слышала меня или не поняла. Я сперва боялся подплыть к ней поближе, — она так страшно билась и размахивала руками, — потом поплыл. Я сделал, может быть, взмахов десять, не больше, и тут ее голова ушла под воду, вынырнула и опять скрылась. За это время лодку отнесло футов на тридцать или сорок, и я увидел, что не сумею дотащить до нее Роберту. И тогда я решил, что надо плыть к берегу, иначе мне и самому не спастись.
Когда он выбрался на берег, рассказывал далее Клайд, ему вдруг пришло в голову, в каком странном и подозрительном положении он оказался. Он внезапно понял, сказал он, как неудачно сложились обстоятельства и как скверно выглядела вся эта поездка с самого начала. Он записывался в гостиницах под фальшивыми именами. Свой чемодан взял, а ее — нет. И, кроме того, если вернуться теперь, значит, придется все объяснить... станет широко известна его связь с Робертой, и вся его жизнь пойдет прахом: он потеряет мисс X, работу на фабрике, положение в обществе — все! Если же он промолчит (он клялся, что только тут впервые пришла ему на ум эта мысль), может возникнуть предположение, что он тоже утонул. Вот почему, понимая, что никакими силами он уже не вернет Роберту к жизни и что огласка будет означать только серьезные неприятности для него и покроет позором ее память, он решил молчать. И тогда, чтобы уничтожить все следы, он снял мокрую одежду, выжал ее, свернул и тщательно упаковал в чемодан. Потом решил спрятать штатив, оставшийся на берегу вместе с чемоданом, что и сделал. Его старая соломенная шляпа — та, которая оказалась без подкладки (но как это случилось, он не знает, заявил он), — потерялась во время катастрофы с лодкой, и поэтому он надел запасную, хотя у него была с собою еще и кепка, он мог бы надеть ее. (Такая у него привычка — брать с собою в дорогу лишнюю шляпу: ведь со шляпами вечно что-нибудь случается.) Потом он решил пойти через лес к югу, к железной дороге, которая, по его расчетам, проходила в том направлении. Он тогда не знал, что там есть и автомобильное шоссе. А что он отправился прямо к Крэнстонам, так это вполне естественно, Просто признался Клайд: они были его друзьями, и ему очень хотелось добраться до такого места, где он мог бы как следует подумать обо всем этом ужасе, который внезапно обрушился на него как снег на голову.
Когда Клайд в своих показаниях дошел до этой минуты и ни ему, ни Джефсону, казалось, больше нечего было сказать, защитник, помолчав, вдруг произнес очень отчетливо и как-то особенно спокойно:
— Помните, Клайд: перед лицом господ присяжных, судьи и всех присутствующих в этом зале и превыше всего — перед господом богом вы торжественно поклялись говорить правду, всю правду и ничего, кроме правды. Вы понимаете, что это значит, не так ли?
— Да, сэр, понимаю.
— Поклянетесь ли вы перед богом, что не ударили Роберту Олден, пока находились с нею в лодке?
— Клянусь. Я не ударил ее.
— И не бросили ее за борт?
— Клянусь. Я этого не делал.
— И не пытались так или иначе умышленно, злонамеренно перевернуть лодку или каким-либо иным способом добиться смерти мисс Олден?
— Клянусь, что нет! — горячо и взволнованно воскликнул Клайд.
— И вы можете поклясться, что это был несчастный случай, что он произошел без вашего умысла и намерения?
— Да, могу, — солгал Клайд; он чувствовал, что, борясь за свою жизнь, отчасти говорит правду; ведь и в самом деле все это случилось нечаянно и непреднамеренно, совсем не так, как он задумал. В этом он мог поклясться.
И тогда Джефсон, проведя большой сильной рукой по лицу, вежливо и бесстрастно оглядел суд и присяжных, многозначительно сжал тонкие губы и объявил:
— Обвинение может приступить к допросу свидетеля.

Роман — Американская трагедия — Теодор Драйзер — Книга 3 — Глава 24

Жанр: Проза / Роман / Натурализм
Перевод Н.Галь и З.Вершининой
OCR: aphorisms.su
Книги бесплатно
Аннотации к книге