Игра в классики

Хулио Кортасар (Julio Cortazar)

2-й вариант книги

С других сторон

Глава 68
— La cloche, le clochard, la clocharde, clocharder. Знаешь, в Сорбонне была даже диссертация о психологии клошаров.

— Очень может быть, — сказал Оливейра. — И все-таки у них нет Хуана Филлоя, который написал бы им «Толпу». Интересно, что стало с Филлоем?

Разумеется, Мага знать этого не могла, хотя бы потому, что понятия не имела о существовании такового. И надо было объяснять ей, что за Филлой и что за «Толпа». Маге ужасно понравилось содержание книги — мысль о том, что креольские linyeras одной ветви с клошарами. Она была твердо убеждена, что оскорбительно путать linyeras с нищим, и доводы, на которых основывалась ее симпатия к бродяжке с моста Дез-ар, теперь ей казались научными. Но главное, в те дни, когда они, гуляя по набережной, обнаружили, что бродяжка влюблена, родилась приязнь и желание, чтобы все кончилось хорошо, и это стало для Маги чем-то вроде арок моста, которые всегда ее волновали, или же тех кусочков латуни и проволоки, которые Оливейра находил на улице во время удачных прогулок.

— Филлой, черт возьми, — говорил Оливейра, глядя на башни Консьержери и думая о Картуше. — Как далеко моя родина, просто не верится, что в этом мире безумцев нашлось столько соленой воды.

— Зато воздуха меньше, — говорила Мага. — По воздуху — тридцать два часа лета, только и всего.

— Ну да. А как насчет звонкой монеты?

— И желания тащиться туда. У меня лично — никакого.

— И у меня. Однако же, что поделаешь, бывает.

— Ты никогда не говорил о том, чтобы вернуться, — сказала Мага.

— Об этом не говорят, грозовой ты мой перевал[1], об этом не говорят. Просто чувствуют; для тех, у кого в кармане пусто, здесь сплошное похмелье.

— «Париж — задаром», — процитировала Мага. — Ты сам сказал это в день, когда мы познакомились. Смотреть на бродяжку — бесплатно, заниматься любовью — бесплатно, говорить тебе, что ты плохой, — бесплатно, не любить тебя... Почему ты спишь с Полой?

— Все дело в запахах, — сказал Оливейра, садясь на железный брус у самой воды. — Мне почудилось, что от нее веет ароматами «Песни песней», корицей, миррой, чем-то в этом роде. Оказалось — так и есть.

— Бродяжка сегодня не придет. А то бы уже была здесь. Она почти всегда приходит.

— Иногда их забирают в тюрьму, — сказал Оливейра. — От вшей почистить, наверное, и чтобы город поспал спокойно на берегах своей бесстрастной реки. Бродяга — это еще неприличней, чем разбойник, каждому ясно; однако с ними ничего не могут поделать, и приходится оставить в покое.

— Расскажи мне про Полу. А там, глядишь, и бродяжка появится.

— Ночь на носу, американские туристы уже вспомнили о своих отелях, ноги у них гудят, они успели накупить кучу всякой муры, обзавестись сочинениями Сада, Миллера, а заодно и «Onze mille verges»[2], художественными фотографиями и неприличными открытками, всеми Саган и всеми Бюффе. Смотри, как безлюдно стало у моста. А Полу не трогай, это не в счет. Ну вот, художник складывает мольберт, никто уже не останавливается посмотреть, что он там рисует. Как невероятно четко все видно, воздух промыт, словно волосы у девушки, что бежит там, вон, посмотри, она в красном.

— Расскажи мне про Полу, — повторила Мага, постучав его по плечу тыльной стороной ладони.

— Голая порнография, — сказал Оливейра. — Тебе не понравится.

— А ей ты про нас рассказываешь?

— Нет. Только в общих чертах, что я могу ей рассказать? Пола не существует, ты же знаешь. Где она? Покажи мне ее.

— Софизмы, — сказала Мага, ухватившая кое-какие термины из его споров с Рональдом и Этьеном. — Здесь ее, может, и нет, а на улице Дофин она есть наверняка.

— А где эта улица Дофин? — сказал Оливейра. — Tiens, la clocharde qui s’amène[3]. Че, она ослепительна.

Бродяжка спускалась по лестнице, пошатываясь под тяжестью огромного тюка, из которого вылезали рукава расползшихся пальто, рваные шарфы, штаны, найденные в мусорных бачках, лоскуты и даже моток почерневшей проволоки; бродяжка добралась до нижней ступеньки, шагнула на набережную и испустила не то мычание, не то глубокий вздох. Поверх не разобрать каких одежек, должно быть, совсем приклеившихся к коже ночных рубашек, подаренных кофточек, лифчика, способного удержать самый роковой бюст, были напялены еще два, три, четыре платья, целый гардероб, а сверху — мужской пиджак с полуоторванным рукавом, шарф, заколотый жестяной брошкой с зеленым и красным камнем, и в волосах, крашенных под невероятную блондинку, зеленая тюлевая повязка, спущенная на одну сторону.

— Она изумительна, — сказал Оливейра. — Собралась соблазнять этих, из-под моста.

— Сразу видно, она влюблена, — сказала Мага. — А как накрасилась, посмотри на губы. Банку румян извела, не меньше.

— Похожа на Грока. И у Энсора иногда можно такое встретить. Она возвышенна. А вот интересно, как эти двое устраиваются в интимные моменты? Ты же не станешь меня уверять, будто они занимаются любовью на расстоянии.

— Я знаю один закуток возле отеля «Сане», который бродяги облюбовали специально для этого. И полиция не трогает их. Мадам Леони рассказывала мне, что среди них всегда находится хоть один стукач, в такие минуты секреты не держатся. А клошарам, говорят, известно немало о воровских малинах.

— Малина, какое слово, — сказал Оливейра. — Ну конечно, известно. Они у самого края общества. На грани этой воронки. Они должны порядком знать и о рантье, и о священниках. С их места хорошо просматривается самое дно помойки...

— А вот и он. Пьяный, как никогда. Бедняжка, как она его ждет, смотри, даже тюк бросила на землю, знаки ему делает, волнуется.

— Предположим, возле отеля «Сане», но как они все-таки устраиваются, — прошептал Оливейра. — С таким ворохом одежек, че. Ведь она и в теплую погоду расстается с одной-двумя, не больше, а под ними еще пять или шесть, не говоря уже о так называемом нижнем белье. Представляешь, как это все выглядит, да еще на пустыре? Ему-то проще, со штанами управится всякий.

— Они не раздеваются, — предположила Мага. — Не то полиция их зацапала бы. Да и дождь, представь себе. Они забиваются в какой-нибудь угол, на пустыре много ям в полметра глубиною, рабочие сбрасывали в них строительный мусор и бутылки. И, наверное, стоя.

— Прямо в одежде? Ты хочешь сказать, что он никогда не видел ее обнаженной? Ну, тогда это просто скотство.

— Смотри, как они любят друг друга, — сказала Мага. — Как смотрят.

— Это у него вино через глаза выливается. Нежность в одиннадцать градусов с хорошей дозой танина.

— Нет, Орасио, они любят, любят. Ее зовут Эммануэль, она была проституткой где-то в провинции. Приплыла сюда на péniche[4] и осталась в порту. Однажды вечером мне было грустно, и мы с ней заговорили. Вонь от нее — ужасная, и я очень скоро ушла. Знаешь, что я ее спросила? Я спросила, когда она меняет белье. Какая глупость — спросить такое. Она очень хорошая, довольно сумасшедшая, а в этот вечер ей показалось, что она видела на брусчатке полевые цветы, она шла и называла их по именам.

— Как Офелия, — сказал Орасио. — Природа подражает искусству.

— Офелия?

— Прости, я — зануда. Так что она ответила, когда ты спросила ее про белье?

— Она расхохоталась и залпом выпила пол-литра. И сказала, что последний раз снимала что-то через низ, чтобы не путалось в ногах. Одежка истлела на ней. Зимой они страшно мерзнут и поэтому натягивают на себя все, что попадется.

— Не хотелось бы мне заболеть и чтобы меня ночью выносили на носилках. Такой у меня предрассудок. Предрассудки — столпы, на которых держится общество. Мне хочется пить, Мага.

— Иди к Поле, — сказала Мага, глядя на бродяжку, как она милуется со своим дружком под мостом. — Смотри-ка, собирается танцевать, по вечерам в это время она всегда танцует.

— А он похож на медведя.

— Какая она счастливая, — сказала Мага, подбирая с земли белый камешек и оглядывая его со всех сторон.

Орасио взял у нее камешек и лизнул. У камня был соленый привкус.

— Это мой, — сказала Мага и хотела взять его назад.

— Твой, но посмотри, какого цвета он становится у меня. У меня он весь светится.

— А у меня ему спокойно. Отдай, это мой. Они посмотрели друг на друга. Пола.

— Ну и ладно, — сказал Орасио. — Все равно, теперь или в другой раз. Дурочка ты, дурочка, если бы ты знала, как спокойно ты можешь спать.

— Спать одной, тоже мне удовольствие. Ну, видишь, я не плачу. Можешь продолжать, я не буду плакать. Я — как она, посмотри, как она танцует; посмотри, она, как луна, весит не меньше горы, а танцует; вся паршой заросла, а танцует. Вот с кого пример брать. Отдай мой камешек.

— Возьми. Знаешь, как трудно сказать тебе: я тебя люблю. Так трудно сейчас.

— Да, мне бы это показалось копией, копией, отпечатанной под копирку.

— Мы разговариваем, как два орла, — сказал Орасио.

— Смех, да и только, — сказала Мага. — Хочешь, я дам тебе камешек на минутку, пока бродяжка танцует.

— Давай, — сказал Орасио, беря камешек, и снова лизнул его. — Зачем нам говорить о Поле? Она больна и одинока, я пойду навещу ее, мы все еще спим с ней, ну все, хватит, не хочу превращать ее в слова, даже с тобой.

— Эммануэль сейчас упадет в воду, — сказала Мага. — Она еще пьянее, чем он.

— Все кончится, как всегда, мерзостью, — сказал Оливейра, поднимаясь с бруса. — Видишь того благородного представителя власти, что подходит к ним? Пошли, это слишком грустно. Бедняжке хотелось танцевать, а...

— Какая-нибудь старуха-пуританка оттуда, сверху, подняла скандал. Если попадется нам на дороге, пни ее как следует в зад.

— Ладно. А ты за меня извинишься, скажешь, что случайно, нога у меня так стреляет, мол, снарядом ранило.

— А тут вступишь ты и извинишься.

— Это у меня здорово получается, че, научился в квартале Палермо. Пошли, выпьем чего-нибудь. Не хочу оглядываться, и так слышу: полицейский кроет ее на чем свет стоит. В этом весь вопрос. Разве я не должен вернуться и наподдать ему? О Арджуна, дай совет. И под униформой — запах бесчестья штатских. Но detto. Пошли, убежим еще раз. Я грязнее, чем твоя Эммануэль, моя короста нарастает уже много веков, Persil lave plus blanc[5], тут нужно такое моющее средство, деточка, такая космическая стирка. Ты любишь красивые слова? Salut, Гастон.

— Salut messieurs dames, — сказал Гастон. — Alors, deux petits blanc secs comme d’habitude, hem?

— Comme d’habitude, mon vieux, comme d’habitude. Avec du Persil dedans[6].

Гастон поглядел на него и отошел, покачав головой. Оливейра взял руку Маги в свою и внимательно пересчитал пальцы. Потом положил камешек ей на ладонь, один за другим загнул ее пальцы и сверху припечатал поцелуем. Мага видела, что он закрыл глаза как бы с отсутствующим видом. «Комедиант», — подумала она с нежностью.

Роман — Игра в классики — Хулио Кортасар (Julio Cortazar) — Книга 2 — Глава 68

Жанр: Проза / Роман
OCR: aphorisms.su
Книги бесплатно
Аннотации к книге
Читать 1-й вариант книги


Примечания к роману

  1.  — «Грозовой перевал» — известный роман английской писательницы Эмили Бронте.
  2.  — «Одиннадцать тысяч палок» (фр.). — Роман Г. Аполлинера.
  3.  — Смотри-ка, бродяжка явилась (фр.).
  4.  — Барже (фр.).
  5.  — «Персоль» отмывает добела (фр.).
  6.  — — Привет вам, господа-дамы... Ну как, два стаканчика сухого белого, как обычно?— Как обычно, старина, как обычно. И с «Персолем» (фр.).