Игра в классики

Хулио Кортасар (Julio Cortazar)

2-й вариант книги

С других сторон

Глава 87
Грегоровиус давно отказался от иллюзии понимать, но тем не менее любил, чтобы даже недопонятое блюло определенный порядок и имело какие-то резоны. Как ни путались у него карты таро, он снова и снова раскидывал их где придется — на прямоугольнике стола или на покрывале постели. Заставить во что бы то ни стало этого поглотителя аргентинского зелья раскрыть порядок его метаний. И притом в самый что ни на есть путаный момент его хаотических порывов, не то потом ему самому трудно будет выбраться из собственной паутины. Не отрываясь от мате, Оливейра уступал и припоминал что-нибудь из своей прошлой жизни или отвечал на вопросы. И сам спрашивал, с иронией, интересовался подробностями погребения или поведения людей. И лишь изредка впрямую спрашивал о Маге, однако видно было, подозревал, что ему скажут неправду. В Монтевидео, в Лукке, где-нибудь в Париже. Грегоровиусу подумалось, что, догадайся Оливейра, где может находиться Лусиа, он бы стремглав выбежал из комнаты. Похоже, его специальность — пропащие дела. Сперва дать делу пропасть, сперва потерять, а потом нестись искать как сумасшедший.

— Адголь будет смаковать каждый день в Париже, — сказал Оливейра, меняя заварку. — Если она ищет ада, то тебе достаточно показать ей что-нибудь здешнее. Скромненькое, однако заметь, что и ад подешевел. Сегодняшнее nekias[1]: проехаться в метро в половине седьмого или сходить в полицию продлить carte de séjour[2].

— А тебе бы хотелось все по большому счету и с парадного входа, да? Поговорить с Аяксом, с Жаком Алеманом, с Кейтелем, с Тропманом.

— Конечно, но что поделаешь, если сегодня у нас главный вход — дыра унитаза. Впрочем, этого даже Тревелер не поймет, а уж он-то кое в чем разбирается. Тревелер — мой друг, ты его не знаешь.

— Ты, — сказал Грегоровиус, глядя в пол, — путаешь игру.

— Каким образом?

— Не знаю, но чувствую. Сколько я с тобой знаком, ты все время ищешь что-то, но такое ощущение, будто то, что ты ищешь, у тебя в кармане.

— Об этом еще мистики говорили, хотя и не упоминали кармана.

— А заодно портишь жизнь многим людям.

— Они сами на это идут, сами. Им не хватает одного маленького толчка, я только мимо прохожу, а они уже готовы. Дурных намерений у меня не было. Ничего плохого я не хотел.

— Но что ты все-таки ищешь, чего добиваешься, Орасио?

— Права на жительство.

— Здесь?

— Это метафора. А поскольку Париж — тоже метафора (я слышал, ты сам говорил), то мои желания вполне естественны.

— Но при чем тут Лусиа? И Пола?

— Неоднородные величины, — сказал Оливейра. — Ты полагаешь, что если они женщины, то их можно стричь под одну гребенку? Разве они тоже не ищут себе удовольствия? А ты сам, такой вдруг пуританин, ты сам втерся сюда разве не благодаря менингиту или не знаю, что там нашли у мальчика. Хорошо еще, что мы с тобой не слишком щепетильны, все-таки отсюда одного вынесли ногами вперед, а другого могли вывести в наручниках. Сюжет трагический, прямо для Шолохова, уверяю. А мы себя даже не стали презирать, в этой комнате так уютно.

— Ты, — сказал Грегоровиус, снова глядя в пол, — путаешь игру.

— Растолкуй, братец, что ты имеешь в виду, сделай милость.

— У тебя в голове, — упорствовал Грегоровиус, — засела идея имперского величия. Ты говоришь — право на жительство, право на город? Да нет, право властвовать над городом. А досада твоя — от незалеченного честолюбия. Ты ехал сюда и думал, что у площади Дофин тебя ждет твоя статуя в полный рост. Единственное, чего я не понимаю, — твоей техники. А честолюбие твое вполне законное. Ты достаточно необычен во многих смыслах. Однако же до сих пор все, что ты делал, насколько я вижу, противоположно тому, что делали бы на твоем месте другие честолюбцы. Этьен, например, я уж не говорю о Перико.

— А, — сказал Оливейра, — все-таки, похоже, глаза тебе даны не зря.

— Совершенно противоположно, — повторил Осип, — но при этом от честолюбия не отказывался. И вот этого я объяснить не могу.

— Ох уж эти мне объяснения... Все так запутанно, братец. А ты представь, что это твое честолюбие дает плоды, только если от него откажешься. Нравится тебе такая формула? Это не совсем то, что я хотел тебе сказать, но то, что я хотел, невыразимо. Вот и приходится крутиться, как собака за собственным хвостом. Хватит с тебя, чертов черногорец, я сказал все, даже о праве на город.

— Смутно понимаю. Значит, ты... Надеюсь, все-таки ты не пойдешь по пути тотального отказа или чего-нибудь в этом же роде.

— Нет, нет.

— Тогда, значит, отказ мирской, назовем это так?

— И это не так. Я ни от чего не отказываюсь, просто поступаю так, чтобы все сущее отказалось от меня. Разве не знаешь: когда прорывают ход, землю роют, роют и отбрасывают подальше.

— Так, значит, право на город...

— Вот именно, теперь ты близок к истине. Вспомни слова: «Nous ne sommes pas au monde»[3]. А теперь заостри осторожно эту мысль.

— Значит, все честолюбие — лишь для того, чтобы каждый раз начинать все с нуля?

— Понемножку, почти что ни с чего, так, с ничтожной малости, о суровый трансильванец, о похититель женщин, попавших в затруднительное положение, о сын трех матерей, умевших разговаривать с духами.

— И ты, и другие... — пробормотал Грегоровиус, отыскивая трубку. — Какая пошлость, боже мой. Вы, разбойники, посягнувшие на вечность, воронка, засасывающая небеса, сторожевые псы господа бога, нефевибаты. Хорошо еще, нашелся образованный человек и может вас всех назвать своими именами. Космические скоты.

— Ты делаешь мне честь подобными определениями, — сказал Оливейра. — Доказательство того, что ты начинаешь понимать, и неплохо.

— А я лучше буду дышать кислородом и водородом, как повелел нам господь бог. Моя алхимия не такая хитроумная, как ваша, меня интересует только философский камень. Крошечный окопчик рядом с твоими воронками, унитазами и онтологическими изъятиями.

— Давно у нас не было такой славной метафизической беседы, не находишь? Это не разговор друзей, а состязание снобов. Рональд, например, испытывает перед ними ужас. И Этьен тоже не выходит за пределы солнечного спектра. А с тобой — полный порядок.

— Мы и вправду могли бы подружиться« — сказал Грегоровиус, — если бы в тебе было хоть что-нибудь человеческое. Подозреваю, Лусиа говорила тебе то же самое, и не раз.

— Совершенно верно, каждые пять минут. Интересно, до чего же здорово научились люди играть этим словом — человеческое. Но почему, в таком случае. Мага не осталась с тобой, у тебя из всех пор лезет человеческое.

— Она меня не любит. Чего только не бывает среди людей.

— А теперь она собралась назад, в Монтевидео, снова опуститься в ту жизнь...

— А может, она уехала в Лукку. В любом месте ей будет лучше, чем с тобой. Равно как и Поле, и мне, и всем остальным. Прости за откровенность.

— Не надо извиняться. Осип Осипович. Зачем говорить друг другу неправду? Нельзя жить рядом с человеком, манипулирующим тенями, с дрессировщиком падших женщин. Нельзя терпеть человека, который может целый день убить, рисуя радужными нефтяными разводами на водах Сены. Да, мои замки и ключи — из воздуха, да, я пишу в воздухе дымом. И предвосхищаю слова, которые рвутся у тебя с языка: нет ничего более эфемерного и смертоносного, чем это, просачивающееся отовсюду, что мы, сами того не зная, вдыхаем вместе со словами, или с любовью, или с дружбой. Близко то время, когда меня оставят одного, совсем одного. Признай все-таки, что я никому не навязываюсь. Давай хлестни меня без стеснения, сын Боснии. В следующий раз, встретив на улице, ты меня не узнаешь.

— Ты сумасшедший, Орасио. И по-глупому сумасшедший, потому что тебе это нравится.

Оливейра вынул из кармана кусок газеты, неизвестно с каких пор там залежавшийся: список дежурных аптек, обслуживающих население с восьми утра понедельника до восьми утра вторника.

— Первый столбик, — прочитал он. — Реконкиста, 446 (31-5488), Кордова, 386 (32-8845), Эсмеральда, 599 (31-1750), Сармьенто, 581 (32-2021).

— Что это?

— Инстанции реальности. Поясняю: Реконкиста — то, что мы сделали с англичанами. Кордова — многомудрая. Эсмеральда — цыганка, повешенная за любовь к ней одного архидьякона. Сармьенто — нет отбою от клиента. Второй куплет: Реконкиста — улица ливанских ресторанчиков. Кордова — потрясающие ореховые пряники. Эсмеральда — река в Колумбии. Сармьенто [4] — то, чего в школе всегда хватает. Третий куплет: Реконкиста — аптека, Эсмеральда — еще одна аптека, Сармьенто — тоже аптека. Четвертый куплет...

— Я утверждаю, что ты сумасшедший, потому, что не вижу, как ты собираешься прийти к своему знаменитому отречению.

— Флорида, 620 (31-2200).

— Ты не был на погребении потому, что хоть ты и отрицаешь многое, но глядеть в глаза друзьям уже не способен.

— Иполито Иригойен, 749 (34-0936).

— И Лусии лучше лежать на дне реки, чем у тебя в постели.

— Боливар, 800. Телефон почти стерся. Если в квартале у кого-нибудь заболел ребенок, они не смогут достать террамицина.

— Да, на дне реки.

— Коррьентес, 1117 (35-1468).

— Или в Лукке, или в Монтевидео.

— Или на Ривадавии, 1301 (38-7841).

— Припрячь этот список для Полы, — сказал Грегоровиус, поднимаясь. — Я ухожу, а ты делай что хочешь. Ты не у себя дома, но поскольку ничто не реально и поскольку следует начинать с nihil[5]: и так далее и тому подобное... Распоряжайся на свой лад всеми этими иллюзиями. А я пойду куплю бутылку водки.

Оливейра настиг его у самой двери и положил ему руку на плечо.

— Лавалье, 2099, — сказал он, глядя ему в лицо и улыбаясь. — Кангальо, 1501. Пуэйрредон, 53.

— Телефонов не хватает, — сказал Грегоровиус.

— Начинаешь понимать, — сказал Оливейра, убирая руку. — В глубине души ты понимаешь, что мне нечего сказать ни тебе, ни кому бы то ни было.

На втором этаже шаги остановились. «Сейчас вернется, — подумал Оливейра. — Боится, как бы я не сжег кровать или не порезал простыни. Бедный Осип». Но прошла минута, и шаги затопали вниз.

Сидя на постели, он просматривал бумаги, оставшиеся в ящике тумбочки. Роман Переса Гальдоса, счет из аптеки. Ну просто ночь аптек. Бумажки, исчерченные карандашом. Мага унесла все, остался только прежний запах, обои на стенах, кровать с полосатым матрацем. Роман Гальдоса, надо же додуматься до такого. Обычно были книжонки Вики Баума или Роже Мартен дю Гара, от них иногда — необъяснимый скачок к Тристану Л’Эрмиту, и тогда целыми часами по любому поводу повторялись строки «les reves de l’eau qui songe»[6], а не то — рассказики Швиттерса, своего рода выкуп, епитимья на изысканное и таинственное, а потом вдруг хваталась за Дос Пассоса и пять дней подряд взахлеб глотала страницу за страницей печатную продукцию.

Исчерченные карандашом бумажки оказались своеобразным письмом.

Роман — Игра в классики — Хулио Кортасар (Julio Cortazar) — Книга 2 — Глава 87

Жанр: Проза / Роман
OCR: aphorisms.su
Книги бесплатно
Аннотации к книге
Читать 1-й вариант книги


Примечания к роману

  1.  — Путешествие в ад (греч.).
  2.  — Вид на жительство (фр.).
  3.  — Нас в этом мире нет (фр.). — Цитата из А. Рембо.
  4.  — Sarmiento — лоза, розга (исп.).
  5.  — Ничто (лат.).
  6.  — Мечты воды, которая поет (фр.)