Тошнота

Жан-Поль Сартр

Дневник

Страница 12
Среда
НЕ НАДО ПОДДАВАТЬСЯ СТРАХУ.
Четверг
Написал четыре страницы. После этого — долгое мгновение счастья. Не вдаваться в размышления о ценности Истории. А то она может опротиветь. Помнить, что маркиз де Рольбон в настоящее время — единственное оправдание твоего существования.
Ровно через неделю я увижу Анни.
Пятница
На бульваре Ла Редут туман был такой густой, что я счел благоразумным держаться поближе к стенам казармы; по правую руку от меня автомобильные фары гнали перед собой влажные пятна света — где кончается тротуар, определить было нельзя. Меня окружали люди — я слышал их шаги, по временам жужжание голосов, — но я никого не видел. Один раз на уровне моего плеча возникло женское лицо, которое тотчас поглотила мгла; в другой раз кто то, громко пыхтя, на ходу задел меня. Я не знал, куда я иду, мое внимание было поглощено одним: передвигаться с осторожностью, ощупывая землю носком ботинка и даже вытягивая вперед руки. Это упражнение не доставляло мне ни малейшего удовольствия. Однако о возвращении домой я не думал — я попался. Наконец через полчаса я заметил вдали голубоватый пар. Идя прямо на него, я вскоре оказался у широкой полосы света — в середине туман пронизывало своими огнями кафе «Мабли».
В кафе «Мабли» дюжина электрических лампочек, но сейчас горели только две: одна над кассой, другая в люстре. Единственный официант затолкал меня в темный угол.
— Сюда, мсье, я делаю уборку.
Официант был в куртке, без жилета и воротничка и в белой рубашке в сиреневую полоску. Он зевал, угрюмо поглядывая на меня и запуская в волосы пятерню.
— Черный кофе с рогаликами.
Не отвечая, он потер глаза и ушел. Мгла доходила мне до самых глаз — грязная, ледяная мгла. Отопление наверняка не включили.
Я был не один. Напротив меня сидела женщина с восковым лицом, руки ее безостановочно двигались — то поглаживали блузку, то поправляли черную шляпу. С ней был высокий рослый блондин, он жевал бриошь, не произнося ни звука. Молчание тяготило меня. Мне хотелось закурить трубку, но не хотелось привлекать их внимание чирканьем спички.
Телефонный звонок. Руки замерли, ухватившись за блузку. Официант не торопился. Прежде чем снять трубку, он не спеша кончил подметать. «Алло, это мсье Жорж? Здравствуйте, мсье Жорж... Да, мсье Жорж... Хозяина нет... Да должен бы уже спуститься... Ох, знаете, в такой туман... Вообще он обычно спускается к восьми... Хорошо, мсье Жорж, передам. До свиданья, мсье Жорж».
Туман навис над окном тяжелой портьерой из серого бархата. Чье то лицо прилипло к стеклу и тотчас исчезло.
— Зашнуруй мне ботинок, — жалобно попросила женщина.
— Он зашнурован, — не глядя, ответил мужчина.
Она разнервничалась. Руки, как громадные пауки, забегали по блузке и по шее.
— Говорю тебе, зашнуруй.
Он с досадой наклонился и слегка дотронулся под столом до ее ноги:
— Зашнуровал.
Она удовлетворенно улыбнулась. Мужчина подозвал официанта.
— Сколько с меня?
— А сколько вы брали бриошей? — спросил официант.
Я потупил глаза, чтобы они не подумали, что я их разглядываю. Через несколько мгновений я услышал скрип и увидел подол юбки и два ботинка, облепленных высохшей грязью. За ними двигались мужские ботинки — лакированные и остроносые. Ботинки приблизились ко мне, остановились, сделали пол оборота: мужчина надевал пальто. И тут вдоль юбки стала спускаться кисть руки на выпрямленном запястье. Рука поколебалась, поскребла подол.
— Ты готова? — спросил мужчина.
Ладонь раскрылась, дотронулась до засохшей звездой грязи на правом ботинке, потом исчезла.
— Уф! — выдохнул мужчина.
Он поднял стоявший у вешалки чемодан. Они вышли и скрылись в тумане.
— Это артисты, — сказал официант, подавая мне кофе. — Они выступали в антракте между сеансами в кинотеатре «Палас». Женщина завязывает себе глаза, а потом угадывает имена и возраст зрителей. А сегодня они уезжают — по пятницам программа меняется.
Он пошел за тарелкой с рогаликами, стоявшей на столике, за которым только что сидели артисты.
Мне не хотелось есть эти рогалики.
— Придется погасить свет. Две лампы для одного клиента в девять утра — хозяин будет ругаться.
Сумрак затопил кафе. Через высокие окна теперь проникал слабый свет в серо коричневых подтеках.
— Мне нужен мсье Фаскель.
Я не видел, как вошла старуха. От струи ледяного воздуха меня пробрала дрожь.
— Мсье Фаскель еще не спускался.
— Я от мадам Флоран, — продолжала она. — Ей нездоровится. Она сегодня не придет.
Мадам Флоран — это кассирша, та, у которой рыжие волосы.
— В такую погоду она всегда мается животом, — сказала старуха.
Официант принял многозначительный вид.
— Это все туман, — сказал он, — вот и мсье Фаскель тоже. Странно, он до сих пор не спустился. Ему тут звонили. Вообще то он всегда сходит вниз в восемь.
Старуха машинально поглядела на потолок.
— Он что, наверху?
— Ну да, там его спальня.
— А вдруг он умер... — тягучим голосом проговорила старуха, словно рассуждая сама с собой.
— Вот еще! — Лицо официанта выразило неподдельное негодование. — Только этого не хватало!
А вдруг он умер... У меня тоже мелькнула эта мысль. Такого рода мысли приходят во время тумана.
Старуха ушла. Мне бы надо последовать ее примеру: было холодно и темно. Из щели под дверью просачивался туман, мало помалу он поднимется кверху и затопит все. В муниципальной библиотеке мне было бы светло и тепло.
И снова чье то лицо приплюснулось к стеклу, оно корчило рожи.
— Ну погоди у меня, — сердито буркнул официант и выскочил на улицу.
Лицо исчезло, я остался один. Я горько укорял себя за то, что вышел из дому. Теперь мгла, наверно, затопила мой номер в отеле; вернуться туда мне страшно.
За кассой в темноте что то скрипнуло. Звук донесся с лестницы, ведущей в комнаты: может, хозяин наконец спускается вниз? Нет, никого: ступеньки скрипели сами собой. Мсье Фаскель все еще спал. А может, умер у меня над головой. «Туманным утром найден мертвым в постели». И подзаголовок: «Посетители кафе продолжали есть и пить, не подозревая, что...»
Остался ли он лежать в постели? А может, свалился с нее, увлекая за собой одеяло и стукнувшись головой об пол?
Я прекрасно знаю мсье Фаскеля, он иногда осведомляется о моем здоровье. Это толстый весельчак, с холеной бородой — если он умер, то от удара. Лицо у него станет похожимм на баклажан, язык вывалится изо рта. Борода торчком, шея под завитками волос фиолетового цвета.
Лестница, ведущая в жилые комнаты, терялась во тьме. Я с трудом различал только шишку перил. Пришлось бы пересечь это темное пространство. Лестница заскрипит. Наверху я нащупаю ручку двери...
Тело там, наверху, над моей головой. Я поверну выключатель, дотронусь до тепловатой кожи, чтобы убедиться... Больше я выдержать не могу, я встаю. Если официант застигнет меня на лестнице, скажу, что слышал шум.
Внезапно вернулся запыхавшийся официант.
— Я здесь, мсье, — крикнул он.
Болван! Он подходит ко мне.
— С вас два франка.
— Я слышал наверху шум, — говорю я ему.
— Давно пора!
— Да, но, похоже, что то случилось. Вроде кто то захрипел, а потом глухой шум.
В этом темном зале с туманом за окнами мои слова звучали совершенно естественно. Никогда не забуду, какие у него стали глаза.
— Вам бы надо пойти посмотреть, — коварно предлагаю я.
— Ну нет! — возражает он. Потом: — Еще, пожалуй, меня обложит. Который час?
— Десять.
— Если он до пол одиннадцатого не спустится вниз, пойду погляжу.
Я делаю шаг к двери.
— Вы уже уходите? Не посидите подольше?
— Нет.
— А что, он в самом деле хрипел?
— Не знаю, — говорю я уходя, — может, мне просто почудилось под настроение.
Туман слегка поредел. Я торопливо зашагал к улице Турнебрид — мне нужны были ее огни. Меня ждало разочарование — огни то огни, они горели, они освещали витрины магазинов. Но это был не радостный свет — из за тумана он казался совершенно белым и лился на тебя как душ.
Много народу, в особенности женщин: няньки, служанки, но и хозяйки тоже — из тех, что говорят: «Я покупаю все сама, это вернее». Они принюхивались к витринам, потом входили в магазин.
Я остановился у колбасной Жюльена. Время от времени за стеклом появлялась рука, которая указывала на ножки с гарниром из трюфелей или на сосиски. Тогда толстая белокурая девица наклонялась, выставляя напоказ свою грудь, и брала пальцами кусок мертвой плоти. А в своей комнате, в пяти минутах ходьбы отсюда, лежал мертвый мсье Фаскель.
Я поискал вокруг себя какую нибудь твердую опору, надежный заслон против подобных мыслей. Такого не нашлось — мало помалу пелена тумана прорвалась, но какое то беспокойство еще витало в воздухе. Пожалуй, не прямая угроза, а что то размытое, прозрачное. Но именно оно и внушало страх. Я прижался лбом к стеклу витрины. На майонезе, в котором плавало яйцо, сваренное по русски, я заметил темно красную каплю — это была кровь. От вида этого красного на желтом меня стало мутить.
И вдруг мне представилось: кто то упал окровавленным лицом в эти блюда. Яйцо покатилось в лужу крови, украшавший его ломтик помидора тоже упал плашмя — красное на красном. Пролилось немного майонеза — лужа желтого крема, которую желобок крови делит на два рукава.
«Дурацкие мысли. Надо встряхнуться. Пойду поработаю в библиотеке».
Поработаю? Я знал, что не напишу ни строчки. Еще один пропащий день. Проходя через парк, я заметил на скамейке, где я обыкновенно сижу, синюю пелерину, громадную и неподвижную. Вот кто не боится холода.
Когда я входил в читальный зал, оттуда вышел Самоучка. Он кинулся ко мне:
— Я хочу поблагодарить вас, мсье. Я провел незабываемые часы, рассматривая фотографии, которые вы мне дали.
При виде его у меня на мгновение мелькнула надежда: может, вдвоем легче будет пережить этот день. Но в обществе Самоучки только кажется, что ты не один.
Он хлопнул рукой по тому in quarto. Это была «История религий».
— Никто не мог бы успешнее Нусапье предпринять такой обобщающий труд. Вы не находите, мсье?
Вид у него был усталый, руки дрожали.
— Вы плохо выглядите, — сказал я.
— Ох, еще бы, мсье. Со мной случилась ужасная история.
К нам приближался маленький злобный корсиканец с усами тамбурмажора. Он часами прохаживается между столиками, громко стуча каблуками. Зимой он отхаркивает мокроту в носовой платок, а потом сушит платки на печке.
Самоучка придвинулся ко мне вплотную, дыша мне прямо в лицо:
— Не хочу говорить при этом человеке, — доверительно шепнул он. — Но если бы вы согласились, мсье...
— На что?
Он покраснел и грациозно качнул бедрами:
— Мсье, ах, мсье, была не была. Не окажете ли вы мне честь пообедать со мной в среду?
— С удовольствием.
Обедать с ним охоты у меня не больше, чем лезть в петлю.
— Вы меня просто осчастливили, — сказал Самоучка и торопливо добавил: — Если вы не против, я зайду за вами, — и исчез, боясь, видно, что, если он помедлит, я передумаю.
Была половина двенадцатого. Я работал до без четверти двух. Мартышкин труд: перед глазами у меня была книга, но мысли все время возвращались в кафе «Мабли». Сошел мсье Фаскель вниз или нет? В глубине души я не очень верил в его смерть, это то меня и раздражало! Мысль была какая то смутная, я не мог ни отделаться от нее, ни в ней утвердиться. По полу стучали ботинки корсиканца. Несколько раз он останавливался возле меня с таким видом, точно хотел заговорить со мной. Но удерживался и шагал дальше.
Около часа ушли последние читатели. Есть мне не хотелось, и, главное, не хотелось уходить. Я поработал еще некоторое время, и вдруг вздрогнул — я был замурован в безмолвии.
Я поднял голову — я остался один. Корсиканец, наверно, спустился вниз к жене — консьержке библиотеки. Мне захотелось услышать его шаги. Но услышал я только треск рассыпавшегося в печи уголька. Читальный зал подернулся туманом, нет, не настоящим туманом, тот давно рассеялся, другим, которым все еще были полны улицы, он сочился из стен, из мостовой. Все стало каким то шатким. Конечно, книги по прежнему стояли на полках на своих местах в алфавитном порядке, коричневые и черные корешки и наклейки на них: ОД фл 7996 (Открытый доступ — французская литература) или ОД ен (Открытый доступ — естественные науки). Но... как бы это объяснить? Обычно плотные, приземистые, они вместе с печкой, с зелеными лампами, с большими окнами и лестницами ставят рамки будущему. Пока ты остаешься в этих стенах, все чему предстоит случиться, может случиться только справа или слева от печки. Если бы сам Святой Дени вошел в зал, неся в руках свою голову, ему все равно пришлось бы войти справа, пройти между полками, отданными французской литературе, и столом, за которым работают ассистентки. И если он будет парить в двадцати сантиметрах над полом, не касаясь земли, его окровавленная шея непременно окажется как раз на уровне третьей книжной полки. Таким образом, все эти предметы обычно хотя бы очерчивают границы возможного.
Так вот, сегодня они не очерчивали ничего — казалось, само их существование поставлено под вопрос, и им стоит величайшего труда дотянуть до следующего мгновения. Я крепко стиснул в руках книгу, которую читал, — но даже самые резкие ощущения стерлись. Все казалось ненастоящим — меня окружала картонная декорация, которую в любую минуту можно было передвинуть. Мир ждал, съежившись, затаив дыхание, — ждал своего кризиса, своей Тошноты, как недавно мсье Ахилл.
Я встал, я больше не мог оставаться посреди этих обессилевших вещей. Я решил взглянуть из окна на череп Эмпетраза. Я прошептал: «Случиться может все что угодно, все что угодно может произойти». Понятное дело, не в духе тех ужасов, что придумали люди, — Эмпетраз не пустится в пляс на своем постаменте, речь совсем о другом.
Я с ужасом смотрел на все эти зыбкие предметы, которые в любую минуту могли рухнуть, — ну да, я находился здесь, я жил среди этих книг, начиненных знаниями: одни из них описывали незыблемые формы животного мира, другие объясняли, что в мире сохраняется неизменное количество энергии, да, я стоял у окна, стекла которого имели строго определенный коэффициент преломления лучей. Но какие хрупкие это были преграды! По моему, мир только потому не меняется до неузнаваемости за одну ночь, что ему лень. Но сегодня у него был такой вид, словно он хочет стать другим. А в этом случае может случиться все, решительно все.
Нельзя терять ни минуты: в основе моей тревоги то, что произошло в кафе «Мабли». Надо вернуться туда, надо увидеть мсье Фаскеля, убедиться, что он жив, в случае необходимйсти дотронуться до его рук или бороды. Тогда, может, я приду в себя.
Я поспешно схватил пальто, не надел его, а просто накинул на плечи, и бросился вон. В городском саду на той же самой скамейке я увидел человека в пелерине: между двумя пунцовыми от холода ушами белело громадное мертвенное лицо.
Издалека сверкало своими огнями кафе «Мабли» — на сей раз, наверно, были зажжены все двенадцать ламп. Я ускорил шаги: надо покончить с этой историей. Сначала я заглянул в кафе через огромное окно — зал был пуст. Ни кассирши, ни официанта, ни мсье Фаскеля.
Мне пришлось сделать над собой громадное усилие, чтобы войти; садиться я не стал. «Официант!» — окликнул я. Никакого ответа. На одном из столиков пустая чашка. На блюдечке кусок сахара.
— Есть тут кто нибудь?
На вешалке висело пальто. На круглом столике валялись журналы в черных картонных папках. Удерживая дыхание, я старался уловить хоть какой нибудь звук. Легонько скрипнула лестница в жилые комнаты. С улицы донесся гудок парохода. Я вышел, пятясь и не спуская глаз с лестницы.
Я все понимаю: в два часа дня посетителей мало, мсье Фаскель простудился, официанта он послал с каким нибудь поручением — может быть за врачом. Все правильно — и все таки мне необходимо увидеть мсье Фаскеля. На углу улицы Турнебрид я обернулся и с отвращением посмотрел на искрящееся огнями безлюдное кафе. На втором этаже ставни были закрыты.
Меня охватила самая настоящая паника. Я уже не соображал, куда я иду. Я помчался вдоль доков. Свернул в пустынные улицы квартала Бовуази — дома уставились на мою бегущую фигуру своими угрюмыми глазами. «Куда идти? Куда? » — тоскливо повторял я. Случиться может все. Время от времени я с бьющимся сердцем резко оборачивался назад. Что происходит за моей спиной? Может, это начнется позади меня, и, когда я внезапно обернусь, будет уже поздно? Пока я в состоянии держать предметы в поле моего зрения, ничего не случится, вот я и пожирал глазами мостовую, дома, газовые рожки; взгляд мой перескакивал с одного предмета на другой, чтобы захватить их врасплох, остановить в разгар их превращения. Вид у них был какой то неестественный, но я настойчиво убеждал себя: «Это газовый рожок, это водоразборная колонка» и пытался властью своего взгляда вернуть им их повседневный вид. Часто на моем пути попадались бары: «Бретонское кафе», «Морской бар». Я останавливался, в нерешительности медлил перед их розовыми тюлевыми занавесками: может, эти плотно занавешенные пивнушки метаморфоза обошла стороной, может, в них еще осталась частица вчерашнего мира, огражденная и забытая. Но чтобы убедиться в этом, надо открыть дверь, войти. Я не решался; я продолжал свой путь. В особенности меня пугали двери домов. Я боялся, что они откроются сами собой. В конце концов я зашагал посреди улицы.
Внезапно я оказался на набережной Северных Доков. Рыбачьи лодки, маленькие яхты. Я поставил ногу на бухту веревок в каменном гнезде. Здесь, вдали от домов, вдали от дверей, я воспользуюсь минутной передышкой. На спокойной, испещренной черными горошинами воде плавала пробка.
«А ПОД водой? Ты подумал о том, что может находиться ПОД водой?» Скажем, какое то животное. Огромный панцирь, наполовину увязший в грязи. Двенадцать пар ног медленно копошатся в тине. Время от времени животное слегка приподнимается. В водной глубине. Я подошел, высматривая признаки ряби, слабого волнения. Но пробка неподвижно застыла среди черных горошин.
В эту минуту я услышал голоса. Весьма своевременно. Я повернулся кругом и снова пустился бежать.
На улице Кастильоне я нагнал двух мужчин, которые шли, разговаривая между собой. При звуке моих шагов оба разом вздрогнули и обернулись. Я увидел их встревоженные глаза, которые сначала устремились на меня, потом на то, что находилось за моей спиной, — они пытались понять, не явится ли что нибудь за мной следом. Стало быть, они как я, им тоже страшно? Когда я обогнал их, мы обменялись взглядами. Еще немного — и мы бы заговорили. Но вдруг в наших глазах вспыхнуло недоверие — в такой день, как нынешний, с первым встречным разговор не заведешь.
Я опомнился на улице Булибе — я еле переводил дух. Ладно, жребий брошен, вернусь в библиотеку, возьму какой нибудь роман, попытаюсь читать. Проходя мимо решетки парка, я увидел типа в пелерине — он по прежнему сидел на скамье в безлюдном парке; нос его стал таким же красным, как уши.
Я уже собирался открыть калитку, но, увидев выражение его лица, прирос к месту; он щурил глаза и растягивал губы в идиотской, слащавой ухмылке. И в то же время он таким напряженным, жестким взглядом всматривался прямо перед собой во что то, чего я не мог видеть, что я резко обернулся.
Перед ним, стоя на одной ноге с приоткрытым ртом, девочка лет двенадцати как зачарованная смотрела на него и, вытянув вперед острое личико, нервно теребила головной платок.
Человек ухмылялся про себя, будто готовился сыграть ловкую шутку. Вдруг он встал, держа руки в карманах пелерины, которая доходила ему до пят. Он сделал два шага вперед, глаза его блуждали. Я подумал — сейчас он упадет. Но он продолжал улыбаться с отрешенным видом.
И вдруг я понял: пелерина! Надо этому помешать. Мне довольно было кашлянуть и открыть калитку. Но я в свою очередь был зачарован выражением девочкиного лица. Оно вытянулось от страха, сердце ее, наверно, бешено колотилось, но в то же время я читал на этом крысином личике что то властное и гадкое. Это было не любопытство, скорее уж своего рода уверенное ожидание. Я почувствовал, что бессилен — я находился снаружи, за пределами сада, за пределами разыгрывавшейся между ними маленькой драмы; а их приковывала друг к другу темная власть их желаний, они составляли пару. Я затаил дыхание, мне хотелось увидеть, что изобразится на этом старообразном личике, когда тип за моей спиной распахнет полы своей пелерины.
Но вдруг, очнувшись, девочка тряхнула головой и кинулась бежать. Тип в пелерине заметил меня — это его и остановило Секунду он неподвижно стоял посреди аллеи, потом, ссутулившись, побрел прочь. Пелерина била его по икрам.
Я распахнул калитку и одним прыжком настиг его.
— Эй, послушайте! — крикнул я.
Он затрясся.
— Над городом нависла страшная угроза, — учтиво заметил я, проходя мимо.
Я вошел в читальный зал и с одного из столов взял «Пармскую обитель». Я попытался углубиться в чтение, найти убежище в светлой Италии Стендаля. Мне это удавалось урывками, в коротких проблесках воображения, а потом я снова ввергался в грозную атмосферу этого дня, и напротив меня какой то маленький старичок прочищал горло, и какой то парень мечтал, откинувшись на своем стуле.
Часы шли, стекла потемнели. Нас было четверо, не считая корсиканца, который за своей конторкой ставил печати на новых книгах, поступивших в библиотеку. Был этот маленький старичок, светловолосый парень, молодая женщина, которая готовит диссертацию, и я. Время от времени один из нас поднимал голову и быстрым подозрительным взглядом окидывал трех остальных, словно их боялся. В какую то минуту старичок залился смехом — молодая женщина задрожала как лист. Но я еще раньше разобрал вверх ногами название книги, которую читал старик, — это был юмористический роман.
Без десяти семь. Я вдруг подумал, что в семь библиотека закрывается. Меня снова вытолкнут в город. Куда мне идти? Что делать?
Старик дочитал роман. Но не уходил. Он отрывисто и ритмично постукивал пальцем по столу.
— Господа, — объявил корсиканец. — Скоро закрываем.
Парень вздрогнул и быстро покосился на меня. Молодая женщина обернулась к корсиканцу, потом снова взялась за книгу и, казалось, углубилась в чтение.
— Закрываем, — объявил корсиканец через пять минут.
Старик неопределенно покачал головой. Молодая женщина отодвинула книгу, но не встала.
Корсиканец ничего не мог понять. Он неуверенно сделал несколько шагов, потом повернул выключатель. Настольные лампы погасли. Продолжала гореть только верхняя лампочка.
— Надо уходить? — тихо спросил старик.
Парень медленно, нехотя поднялся. Каждый стремился надеть пальто последним. Когда я вышел, женщина еще сидела, положив ладонь на свою книгу.
Внизу за входной дверью зияла тьма. Парень, шедший первым, оглянулся, медленно сошел по ступенькам, миновав вестибюль; с минуту постоял на пороге, потом ринулся во тьму и исчез.
С нижней ступеньки лестницы я посмотрел наверх. Немного погодя из читального зала вышел старичок, на ходу застегивая пальто. Когда он спустился с первых трех ступенек, я собрался с силами, зажмурил глаза и нырнул.
Я почувствовал на лице легкую, освежающую ласку. Вдали кто то насвистывал. Я открыл глаза: шел дождь. Тихий, теплый дождь. Площадь была мирно освещена черными фонарями. Площадь провинциального города под дождем. Парень удалялся широкими шагами — насвистывал он; мне хотелось крикнуть двум другим, которые еще ничего не знали, что они могут выйти, что угроза миновала.
На пороге показался маленький старичок. Он озадаченно почесал себе щеку, потом широко улыбнулся и раскрыл зонтик.

Роман — «Тошнота» — Страница 12

Автор: Жан-Поль Сартр
Жанр: Проза / Философский роман
Год издания: 1938
Перевод Ю. Яхиной
OCR: aphorisms.su
Аннотации к книге