Игра в классики

Хулио Кортасар (Julio Cortazar)

1-й вариант книги

По ту сторону

Глава 46
— «Музыка — грустная пища для нас, живущих любовью», — в четвертый раз процитировал Тревелер, настраивая гитару и собираясь приняться за танго «Попугай-гадалка».

Дон Креспо поинтересовался, откуда эти цитаты, и Талита поднялась в комнату за пьесой в пяти актах, перевод Астраны Марина. На улице Качимайо к вечеру становилось шумно, но во дворике дона Креспо, кроме заливавшегося кенара Сто-Песо, раздавался только голос Тревелера, который уже добрался до того места, где «девчушка с фабрики, не знавшая безделья, // что принесла б ему и радость и веселье». Чтобы играть в эскобу, не обязательно разговаривать; Хекрептен выигрывала кон за коном у Оливейры, и Оливейра с сеньорой Гутуззо попеременно выкладывали монетки по двадцать песо. А «попугай-гадалка все на свете знает, // он жизнь и смерть вам напророчит-нагадает» и уже успел вытащить розовую бумажку «Суженый, долгая жизнь». Однако это не помешало Тревелеру печальным тоном поведать о внезапной болезни героини, которая, «угасая на руках у бедной мамы, // с последним вздохом вопрошала: «Не пришел?» Та-рам-пам-пам.

— Сколько чувства, — сказала сеньора Гутуззо. — Вот некоторым танго не нравится, я его ни на какие калипсо и прочую гадость, что по радио передают, не променяю. Передайте мне, дон Орасио, несколько фасолин.

Тревелер прислонил гитару к цветочному горшку, глотнул мате и почувствовал, что ночь предстоит тяжелая. Лучше бы уж работать или заболеть — и то бы отвлекся. Он налил себе рюмку каньи и выпил залпом, глядя на дона Креспо, который, вдвинув очки на кончик носа, в последней надежде продирался через предисловие к трагедии. Оливейра, проиграв восемьдесят сентаво, подсел к Тревелеру и тоже налил себе рюмку.

— Мир полон чудес, — сказал Тревелер тихо. — Тут через минуту разразится битва при Акциуме, если, конечно, у старика хватит терпения добраться до этого места. А рядом две ненормальные насмерть сражаются за фасолины.

— Чем не занятие, — сказал Оливейра. — Ты задумывался когда-нибудь над этим словом? Быть занятым, иметь занятие. Просто мороз по коже, че. Однако, не ударяясь в метафизику, скажу одно: мое занятие в цирке — чистое мошенничество. Я зарабатываю там свои песо, ровным счетом ничего не делая.

— Подожди, вот начнутся выступления в Сан-Исидро, там будет потруднее. В Вилья-дель-Парке у нас все проблемы уже решены, во всяком случае, налажены все контакты, что всегда больше всего беспокоит директора. А там придется начинать с новыми людьми, и у тебя будет достаточно занятий, коль скоро тебе так нравится это слово.

— Не может быть. Какая прелесть, а то я совсем расслабился. Так, значит, там придется работать?

— Первые дни, а потом все входит в свою колею. Скажи-ка, а тебе во время странствий по Европе никогда не случалось работать?

— Самую малость и в силу необходимости, — сказал Оливейра. — Был подпольным счетоводом. У старика Труя — ну и персонаж, просто для Селина. Надо бы рассказать тебе, если бы стоило, но, пожалуй, не стоит.

— Я бы с удовольствием послушал, — сказал Тревелер.

— Знаешь, все как будто в воздухе повисло. Что бы я тебе ни рассказал, будет не более чем кусочком коврового узора. Не хватает склеивающего начала, назовем его так: оп-ля! — и все ложится точно по местам, а у тебя на глазах возникает чудесный кристалл со всеми его гранями. Беда лишь, — сказал Оливейра, разглядывая ногти, — что, быть может, все давно склеилось, а я этого до сих пор не понимаю, безнадежно отстал, как, знаешь, бывают старики: ты им говоришь про кибернетику, они тебе кивают головой, а сами думают, что подошло время, пожалуй, супчик вермишелевый съесть.

Кенар Сто-Песо выдал на удивление скрипучую трель.

— Ну вот, — сказал Тревелер. — Иногда меня мучает мысль, что тебе, наверное, не следовало возвращаться.

— Тебя это мучает в мыслях, — сказал Оливейра. — А меня — на деле. Может, по сути это одно и то же, но не будем пугаться. И тебя и меня убивает стыдливость, че. Мы разгуливаем по дому голышом, приводя в великое замешательство некоторых сеньор, но когда нужно говорить... Понимаешь, иногда мне кажется, что я мог бы сказать тебе... Глядишь, и слова сгодились бы на что-то, послужили бы нам. Но поскольку эти слова не обыденные, не те, что говорятся, когда пьют мате во дворе или за гладкой беседой, то просто теряешься и как раз лучшему другу труднее всего высказать. У тебя не бывает желания иногда открыться первому встречному?

— Пожалуй, — сказал Тревелер, настраивая гитару. — Беда только, что при таком подходе неизвестно, зачем друзья.

— Затем, чтобы быть рядом, и один из них — тот, кто разговаривает с тобой.

— Как знаешь. Но тогда нам трудно будет снова понимать друг друга, как в прежние времена.

— Во имя прежних времен совершаются великие глупости нынче, — сказал Оливейра. — Видишь ли, Маноло, ты говоришь о взаимопонимании и в глубине души знаешь, что я бы тоже хотел, чтобы мы с тобой понимали друг друга, и когда я говорю с тобой, то это означает гораздо больше, чем только с тобой. Загвоздка в том, что настоящее взаимопонимание — это совсем другая штука. Мы довольствуемся слишком малым. Если друзья понимают друг друга, если между любовниками царит взаимопонимание, если семьи живут в обстановке полного понимания, мы верим в гармонию. Чистой воды обман, зеркало для жаворонков. Порою мне кажется, что между двумя людьми, разбивающими друг другу морду в кровь, больше взаимопонимания, чем между теми, кто смотрит друг на друга вот так, как бы со стороны. А потому... че, я бы и в самом деле мог сотрудничать в «Ла Насьон» по воскресеньям.

— Хорошо говорил, — сказал Тревелер, настраивая первую струну, — а потом вдруг на тебя напал приступ стыдливости, который ты только что упоминал. Ты напомнил мне сеньору Гутуззо, когда ей в разговоре приходится коснуться геморроя своего супруга.

— Ну и Октавий Цезарь, что он говорит, — пробурчал дон Кресло, глядя поверх очков. — К призеру, будто Марк Антоний в Альпах ел какое-то странное мясо. Что он имеет в виду? Козленка, наверное.

— Скорее двуногого бесперого.

— В этой книге если кто не псих, то близок к тому, — сказал уважительно дон Креспо. — Что Клеопатра вытворяет...

— Царицы, они такие сложные, — сказала сеньора Гутуззо. — А эта Клеопатра жуткие делишки обделывала, в кино показывали. Ну, конечно, совсем другое время, религии еще не было.

— Эскоба, — сказала Талита, беря шесть за один раз.

— Вам везет...

— Все равно в конце я проигрываю. Ману, у меня кончилась мелочь.

— Разменяй у дона Креспо, он уже добрался, наверное, до фараоновых времен и наменяет тебе чистым золотом. Вот ты, Орасио, говорил о гармонии...

— В конце концов, — сказал Оливейра, — если ты хочешь, чтобы я вывернул карманы на стол со всем мусором, что в них накопился...

— Не надо выворачивать карманы. Но сдается мне, что ты совершенно спокойно смотришь, как всех нас начинает корчить против воли. Ты ищешь то, что называется гармонией, но ищешь там, где, как только что сказал сам, ее нет, а именно: среди друзей, в семье, в городе. Почему ты ищешь ее внутри социальных ячеек?

— Не знаю, че. Да я и не ищу ее. Все это происходит со мной как бы само собою.

— Почему с тобой должно происходить такое, что все остальные не спят по твоей милости?

— Я тоже плохо сплю.

— Зачем, скажи, пожалуйста, к примеру, сошелся ты с Хекрептен? Зачем приходишь ко мне? Разве не Хекрептен, разве не мы разрушаем тебе гармонию?

— Она хочет выпить мандрагору! — завопил изумленный дон Креспо.

— Выпить что? — сказала сеньора Гутуззо.

— Мандрагору! Велит рабыне подать ей мандрагору. Говорит, что хочет уснуть. Да она с ума сошла.

— Надо было бромурал принять, — сказала сеньора Гутуззо. — Ну конечно, в те времена...

— Ты прав, как никогда, старичок, — сказал Оливейра, наливая канью в стаканы. — С одной поправкой: Хекрептен ты придаешь больше значения, чем она имеет.

— А мы?

— Возможно, как раз и есть то склеивающее начало, о котором мы только что говорили. Мне все время кажется, что наши взаимоотношения подобны химической реакции: они как бы вне нас и от нас не зависят. Рисунок, который вырисовывается сам по себе. Ты пришел меня встречать, не забывай.

— А почему не встретить? Я не думал, что ты вернешься таким и так там переменился, что и мне захочется стать другим... Да нет, не в этом дело. Словом, ты и сам не живешь, и другим жить не даешь.

Гитара между тем наигрывала сьелито.

— Тебе достаточно щелкнуть пальцами вот так, — сказал Оливейра совсем тихо, — и меня вы больше не увидите. Несправедливо, если по моей вине вы с Талитой...

— Талиту вынеси за скобки.

— Нет, — сказал Оливейра. — И не подумаю выносить ее за скобки. Мы — это Талита, ты и я, в общем, трисмегистов треугольник. И повторяю: только мигни — и я сам отрублюсь. Не думай, будто я не понимаю, что ты беспокоишься.

— Не настолько, чтобы сразу тебе уходить, у тебя еще тут много дел.

— Можно и сразу. Вам ведь я не нужен позарез. Тревелер заиграл вступление к «Злым козням», остановился. Ночь уже настала, и дон Креспо зажег во дворе свет, чтобы можно было читать.

— Знаешь, — сказал Тревелер тихо. — Когда-нибудь ты все равно решишь уехать, так что нет нужды тебе мигать. Ну, не сплю по ночам, Талита, наверное, тебе рассказала, но, в общем-то, я не жалею, что ты приехал. Может, тебя мне как раз и не хватало.

— Как знаешь, старик. Коли все так складывается, лучше, наверное, не суетиться. Мне и так неплохо.

— Разговор двух дураков, — сказал Тревелер.

— Двух монголоидов, — сказал Оливейра.

— Хочешь что-то объяснить, а все только запутывается.

— Объяснение суть принаряженное заблуждение, — сказал Оливейра. — Запиши.

— В таком случае, поговорим о другом — о том, что происходит в Радикальной партии. Разве только ты... Знаешь, как карусель — все без конца повторяется: белая лошадка, красная, снова белая. Мы с тобой поэты, братец.

— Поэты, пророки, — сказал Оливейра, наливая в стаканы, — жуткая публика, плохо спят, по ночам встают подышать у окна и всякое такое.

— Значит, ты видел меня вчера.

— А как же. Сперва Хекрептен приставала, пришлось сдаться. Потихоньку так, потихоньку, но в конце концов... А потом заснул без задних ног, я уж и забыл, когда спал так. А почему ты спрашиваешь?

— Так просто, — сказал Тревелер и прижал рукою струны. Звякнув в ладони выигранной мелочью, сеньора Гутуззо придвинула стул и попросила Тревелера спеть.

— А некий Энобарб говорит тут, что ночная сырость ядовита, — сообщил дон Креспо. — В этой книжке все, как один, — чокнутые: посреди сражения вдруг начинают говорить о вещах, которые к сражению никакого отношения не имеют.

— Ладно, — сказал Тревелер, — сделаем приятное сеньоре, если дон Креспо не возражает. «Злые козни» — душещипательное танго Хуана де Дьос Филиберто. Ах да, напомни мне, чтобы я прочитал тебе исповедь Ивонн Гитри — это потрясающе. Талита, сходи за антологией Гарделя. Она на ночном столике, где и подобает держать такую вещь.

— А заодно и вернете ее мне, — сказала сеньора Гутуззо. — Ничего страшного, но я люблю, чтобы книги всегда были под рукой. И муж мой — такой же, клянусь.

Роман — Игра в классики — Хулио Кортасар (Julio Cortazar) — Книга 1 — Глава 46

Жанр: Проза / Роман
OCR: aphorisms.su
Книги бесплатно
Аннотации к книге
Читать 2-й вариант книги